Тошнота накатывает одной гигантской волной, и жидкость вытекает изо рта.

— Какого хрена? — рявкает Кен.

— Фу, — визжит Стейси.

— Лучше бы это дерьмо вышло, — хнычет Трейси, — или, клянусь Богом, я убью ее.

Кен отталкивает мою голову: — Блядь. Не могу поверить, что она облевала меня.

— Ну и что, черт возьми, нам теперь делать? — спрашивает Стейси. — Может, бросить ее на обочине или где-нибудь еще?

— Нет. Ее отчим агент ФБР, помнишь? Все видели, как она уходила с вечеринки вместе с нами, так что, если с ней случится что-то плохое, это будет на нашей совести.

— Это правда, — соглашается Трейси. — Я просто подброшу ее до дома, наверное.

Еще одна волна усталости — гораздо более сильная, чем раньше, — накрывает меня.

Смутно улавливаю звук открывающейся дверцы машины и резкий удар моего тела обо что-то твердое, прежде чем все погружается во тьму.

Когда я въезжаю на подъездную дорожку, дождь хлещет по лобовому стеклу с такой силой, что кажется, будто камни бьются об асфальт.

Мои плечи опускаются, глушу двигатель, во мне бурлит мощная смесь гнева и негодования.

Сжав руку в кулак, бью по рулю и кричу в темноту.

— Блядь!

Бью еще раз, наслаждаясь болью, пробегающей по руке и предплечью.

С ворчанием выпрыгиваю из джипа под проливной дождь. И уже собираюсь войти внутрь, но мое внимание привлекает фигура, лежащая на улице перед домом.

Меня охватывает страх, когда я осторожно приближаюсь к телу.

Какого черта…

Мышцы в груди напрягаются, и я замираю, когда вижу, что Аспен лежит неподвижно, а сильный ливень хлещет по ее обмякшему телу.

Опускаясь на колени, хватаю ее запястье, игнорируя прилив облегчения, который накатывает, когда я нащупываю ее пульс.

— Аспен, — рычу, тряся ее за плечи. — Проснись, черт возьми.

Нет ответа.

Проклятье.

Я должен оставить ее здесь, преподать ей урок, что нельзя ходить на вечеринки и напиваться до потери сознания… но тут до меня доходит, что это дерьмо не похоже на Аспен.

И на ту вечеринку она пошла не одна.

Только сейчас улавливаю слабый запах блевотины, исходящий от нее, и замечаю, что пуговица и молния на ее джинсах расстегнуты.

Не нужно быть чертовым гением, чтобы понять, что что-то не так.

Снова трясу ее, на этот раз сильнее: — Черт возьми, Бродяга. Проснись, блядь.

Ничего.

Бормоча проклятия, поднимаю ее на руки. Когда встаю, слышу рвотный позыв, и мне удается повернуть ее голову на другой бок как раз перед тем, как ее начинает тошнить.

Черт возьми.

Ее глаза распахиваются, и смятение, бурлящее в них, быстро сменяется откровенным ужасом, когда она поднимает голову и видит меня.

Сильная дрожь сотрясает ее тело, и я слабо слышу, как она бормочет: — Пожалуйста, не убивайте меня, — после чего ее голова откидывается в сторону, и она снова теряет сознание.

Поднимаюсь по дорожке к дому, намереваясь отвести ее в спальню, но обнаруживаю, что обхожу его сзади и захожу через боковой вход, ведущий в подвал, где я сплю.

Несмотря на то, что она все еще без сознания, ее бьет дрожь, а зубы начинают стучать. Если в ближайшее время не избавить ее от мокрой одежды, она наверняка заболеет.

Хорошо.

Стиснув зубы, опускаю ее на пол рядом с кроватью. Морщась, она обхватывает себя руками, словно пытаясь защититься от бугимена.

Она выглядит так чертовски жалко, что я с трудом сдерживаю смех.

— Ты, блядь, моя должница, — говорю, поднимая ее с пола и укладывая на кровать.

Ее спина выгибается, когда усаживаю ее в сидячее положение и пытаюсь снять корсет.

— Черт возьми. Не двигайся, — рычу, понимая, что это чертовски бессмысленно, потому что эта сучка сейчас не в состоянии что-либо понять.

Когда она наклоняется вперед, пользуюсь возможностью расстегнуть молнию, расположенную сзади, и бросаю влажный корсет на пол. Затем толкаю ее так, что она ложится на матрас, и пытаюсь снять джинсы. Но они тоже мокрые, что значительно усложняет задачу. Опустившись перед ней на колени, просовываю руки под ее задницу и стягиваю их с ног.

Вместе с маленькими черными трусиками.

Блядь.

Стискиваю зубы, сопротивляясь движениям члена в джинсах.

Большинство девушек бреют или эпилируют все, пока от волос не останется и следа, потому что общество говорит им, что именно это предпочитают мужчины, но только не Аспен.