– Ты не понимаешь, о чём просишь…

– Отлично понимаю.

Я стиснул зубы.

– Они перестанут быть людьми.

– Они перестанут быть. Просто. И очень скоро.

На это возражение отвечать было решительно нечего, но сама мысль о массовом превращении простых людей в рабов демона вызывало ужас, а потому я трусливо решил уйти от опасной темы.

– Это решать не мне. Если они сами предложат, поговорим. И давайте на этом закончим.

Фотини и Айш-нор переглянулись.

– Как скажешь, - произнесла она. – Но не тяни слишком долго, очень скоро будет поздно.

***

Спустя ещё сутки её предсказание сбылось.

Солнце стояло в зените, время едва-едва перевалило за полдень. Мы выбрались на неплохо сохранившийся кусок довоенного шоссе и брели по нему, когда вдруг в середине колонны наметилось какое-то шебаршение.

Когда мы с Радхой за спиной, Айш-нором на плече и Чучей в кармане оказались там, выяснилось, что самая старая наша беглянка – Сэйбх, задорная старушка, кормившая меня отличной кашей в первый день посещения самопровозглашённой столицы бунтарей - упала и не смогла подняться.

Она ещё была жива: говорила, шевелила руками и ногами, понимала что происходит и узнавала нас, но смерть уже кружилась вокруг новой жертвы, облизываясь и потирая руки.

Мы кое-как соорудили носилки, подняли старушку и двинулись вперед… Ровно для того, чтобы спустя несколько километров остановиться – ещё двоим стало плохо: охотнику Иво и вдове Оилбх.

Люди, державшиеся, казалось, на одной силе воли, наконец-то начали сыпаться. И как бы мне ни хотелось обвинить в случившемся Айш-нора, Фотини, рептилоидов, масонов или ещё кого-нибудь, следовало смотреть в лицо фактам: поход подходил к концу.

Даже если мы бросим тех, кто не может подняться, на следующий день к ним присоединяться другие. И другие. И другие. И другие…

Так будет продолжаться до тех пор, пока посреди бескрайней пустыни не останутся только чудовища, способные пожирать других чудовищ.

Оилбх умерла ночью, и её тело, не спрашивая и не говоря ничего, забрала Сюин, чьи запасы человечины начали подходить к концу.

Иво продержался до утра. Он просто уснул и не проснулся.

Тоже пошёл на мясо для пожирательницы.

Никто не возражал.

Никто ничего не говорил.

Люди поднялись и продолжили идти.

И за эти сутки мы проползли от силы десяток километров, заночевав в руинах небольшой деревеньки, в которой нашёлся нормальный колодец и кое-какая растопка.

Каждому требовалась горячая пища и тепло. Суп из конины ещё мог вдохнуть немного жизни в измождённые тела. Наверное.

Когда наши подопечные закончили скудную трапезу и улеглись возле костров, которые почти не согревали их ослабленные тела, я отправился в дозор, ведь наш знакомый никуда не делся – Фотини не раз и не два ощущала его присутствие, причем всё ближе и ближе.

Очень скоро пожиратель сделает свой ход, а значит, я не имею права расслабляться.

– Господин…

Голос Радхи, раздавшийся из-за спины, вывел меня из размышлений и заставил вздрогнуть. Девочка подкралась бесшумно, точно ночная тень, и замерла сбоку от меня, глядя полными страдания глазами снизу вверх.

– Да? – я присел рядом с ней и попытался улыбнуться.

Получилось не очень.

– Я ведь умру, правда?

Эти слова обухом лупанули меня по голове и пришлось приложить изрядные усилия, чтобы выдавить ещё одну – даже более жалкую – улыбку.

– Нет, конечно. Всё будет хорошо. Мы скоро выберемся из Пустоши и наедимся до отвала.

Она слабо улыбнулась. Но не поверила.

Я понял это. Она поняла, что я понял.

– Простите, - слабо улыбнулась девочка. – Я мешаю. Мы все мешаем. Без нас вы вчетвером давно бы уже покинули Великую Пустошь…

Её маленькое тельце сотряс приступ кашля, который всё никак не заканчивался. Наконец, немного придя в себя, Радха добавила:

– Я бы очень хотела посмотреть на Вольный Город. И на другие места…

– Посмотришь, - пообещал я. – Обязательно.

Она слабо улыбнулась и прикрыла глаза, забывшись тяжёлым сном, а я поднялся и двинулся прочь от лагеря.

На душе скребли кошки и хотелось ругаться матом. И ещё врезать кому-нибудь. Сильно-сильно. Так, чтобы кровь и зубы во все стороны!

Волна ярости поднялась из глубины души и мне стоило очень больших трудов хотя бы немного придавить злость, буквально распиравшую меня изнутри. Тело будто горело, я скрипел зубами и едва не выл по-звериному, схватившись за сердце.