Признаюсь, этого я не ожидала. После той субботней автограф-сессии в книжном, когда мне оставили полароидный снимок Джины, я с головой ушла в дело и уже забыла обо всей этой круговерти презентаций и встреч с читателями последних недель. Я вспомнила Марту Уайли и представила, как она, должно быть, обдумывает новый план, чтобы соблазнить меня вернуться. Конечно, она хотела больше моего присутствия, больше мероприятий, больше интервью, больше обломков и кусков моей плоти. У меня складывалось ощущение, что она хотела пожрать меня и обглодать мои косточки, но она не понимала, что у меня ничего не осталось. Без журналистики я чувствовала себя настолько опустошенной, что уже не могла оставаться запертой в этой спирали, где потеряла контроль над собственной жизнью, а прожекторы и лампы телевизионных студий хотели знать все больше и больше о Кире Темплтон.

– Да… Конечно, – ответила я администратору.

Мне показалось, что он чересчур любезен.

– То, что вы сделали… Не прекращайте заниматься этим.

Эта фраза ударила меня, словно хлыст по спине. Забавно, что незнакомый человек зачастую обладает для нас большей убеждающей силой, чем близкие. Моя мама могла бы повторять сотни раз, что она гордится мной, но я была не способна это понять. Однако когда мне говорил об этом какой-то тип на контрольно-пропускном пункте, от которого несло аммиаком, я чувствовала себя значимым человеком. Возможно, это синдром самозванца, который хотел выкинуть меня из жизни и превратить в тень той, кем я могла бы стать.

Я подписала его экземпляр, а он из вежливости высыпал на стойку горсть мятных конфет, будто отвечая жестом на жест. Я взяла их, потому что у меня во рту действительно давно не было ни кусочка, а до полуночи – времени, которое обозначил Джеймс Купер, уезжая на мопеде, – оставалось еще несколько часов.

Я не знала, что меня ждет. Я растянулась на кровати в номере, уверенная в том, что мне не стоит находиться здесь. Силы были на исходе, все тело болело. Я закрыла глаза, чтобы сбежать от мыслей, которые снова и снова атаковали мою голову, но тут же опять открыла их и подпрыгнула на кровати, увидев себя в Морнингсайд-парке. Я вспомнила лужу крови, расплывавшуюся под телом Арона Уоллеса на полу дома и под телом Роя в переулке. Вспомнила боль в паху той ночью, и как с тех пор меня неизменно сопровождали крики моей мертвой души.

Невозможно было представить, что когда-нибудь эта пустота заполнится. Все мое нутро было испещрено дырами, через которые утекала любая наполняющая меня эмоция.

Какое-то время я ходила взад-вперед по комнате, не зная, чего ждать, и воссоздавая перед собой образ моей горящей машины. Огонь до сих пор стоял перед глазами, я чувствовала запах жженой резины, отходящий от колес. На покрывале были нарисованы красные цветы, которые напоминали о сцене двойного убийства. На стенах скопились пыль и грязь. Было ясно, что эти номера не располагали к созданию новой жизни в противоположность тому, о чем заявляло название мотеля.

Джеймс Купер выразился определенно: в полночь я получу вести. Но он не сказал, что это будут за вести, и это меня тревожило. Итан несколько раз просил не лезть с расспросами о Божьих Воронах, но именно эта секретность и подтолкнула меня открыть эту запертую на замок дверь. Я вспомнила, что на следующий день Боб ждет статью об Эллисон. Возможно, встреча в полночь с неизвестным станет последним ключом к пониманию того, что произошло с Эллисон и Джиной.

Разум без конца кидал меня от мысли к мысли, от одной тревоги к другой, и переходил от одного страха к следующему. Я совершаю ошибку? Без сомнений. Могла ли я действовать иначе? Никоим образом.

Я пожалела, что отдала свой незарегистрированный «Глок» Арону Уоллесу, но в тот момент было абсолютно невозможно предвидеть, как будут развиваться события. Я достала из кармана записку с правилами игры души и перечитала последнее:

III – Поднимись на крест с завязанными глазами.

Это было последнее испытание, и не думать об Эллисон и о том, как она умерла, было невозможно. Что-то внутри меня говорило, что в какой-то момент я пойму, какое отношение ко всему этому имеет преподобный Грэхем и было ли распятие Эллисон наложенным им наказанием или же это проваленное испытание Воронов. Все возможно, и чем больше я об этом думала, тем меньше смысла видела в пазле, все фрагменты которого, казалось, лежали передо мной на столе.

Мне хотелось с кем-то поговорить. Ожидание съедало меня, и чем больше проходило времени, тем больше я сомневалась: остаться или сбежать. Я подошла к стационарному телефону на прикроватной тумбочке и набрала номер, который помнила наизусть. Спустя несколько гудков с другой стороны линии послышался теплый голос мамы:

– Кто это?

– Мама, это я, Мирен.

– Откуда ты звонишь? Этот телефон у меня не сохранен.

– Лучше тебе не знать.

– Из тюрьмы? Я говорила, что тебя посадят за то, что ты пишешь про правительство. Такие, как они, не понимают, что такое свобода прессы.

– Нет, мама, нет. Я в мотеле, вот и все, – поправила ее я.

– В мотеле? У тебя все хорошо? А твоя квартира? Почему ты не там?

– Я… Расследую кое-что. Мне нужно было остаться здесь. Я хотела скоротать время и услышать вас, пока не… – Я заколебалась, потому что поняла, что говорю слишком много и мама будет волноваться. – …Пока не придут мои друзья. Как папа?

– Твой отец в саду со своим телескопом. Я тебе не говорила. Он купил себе телескоп и ясные дни проводит на улице. На днях он показал мне Сатурн. Сатурн! Ты когда-нибудь видела его? Он как белое пятно, но с линиями по бокам. Отец купил себе дешевый телескоп и теперь жалуется, что все выглядит не так, как в Интернете.