– У вас действительно прекрасный дом. Сам бы я не смог прибить ни одной черепички. Сколько она могла попросить за него? Миллиона два?

– Он не продается. У него нет цены.

– Но она была, верно? Почему вы решили не продавать дом?

– Какое отношение это имеет к Джине? Вам-то какое дело?

– Никакого, я просто… Такие решения не принимаются в одночасье.

Мистер Роджерс несколько секунд молча всматривался в него, и Джиму показалось, что мужчина взглядом разделывает его на кусочки.

– Они предлагали недостаточно, – заключил он. – Прикрылись тем, что здесь пропала девушка, чтобы дать меньше реальной цены. Я разозлился. И передумал продавать его.

– Понятно, – ответил Джим с комом в горле.

– Теперь все?

Мистер Роджерс взял наждачную бумагу с настенной панели, где висели инструменты, и продолжил работу. Джим не смог не обратить внимания на недостроенный игрушечный деревянный домик, который стоял на одном из столов, в углу. Профессор решил расстаться с Роджерсом на приятной ноте. Возможно, ему еще придется говорить с ним.

– Вы сами сделали этот домик? Он напомнил мне… одного человека… которого я когда-то искал [15] .

Мистер Роджерс подошел к домику и погладил его.

– Да. Иногда я мастерю деревянные игрушки. Знаете, порой хочется отвлечься от крылечных столбов.

– Он… чудесный.

Профессор Шмоер рассматривал домик: он был где-то полметра высотой, каждая из комнат – гостиная, спальни, кухня и ванная комната – была выкрашена в свой цвет, который обозначал предназначение каждой из них. Между собой они были соединены дверками и маленькими лесенками. В спальнях стояла крошечная мебель: кровать, письменный стол и колыбель, а ванная комната была оснащена вырезанной из дерева ванной. У домика имелся даже маленький подвал под гостиной, с диваном из кусочков стеганой ткани и парой маленьких кроваток. Все было продумано до мелочей. Мистер Роджерс объяснил ему процесс изготовления домика.

– Это безделица. Намного интереснее мастерить игрушки. Вот где можно проявить творчество и воображение. При ремонте тебе нужно заменить отсыревшие доски на новые. Нужно следовать приказам другого. А мне никогда не нравилось, когда мной командуют. Я делаю это лишь потому, что нам нужны деньги, чтобы продолжить жить так, как мы живем. Но в этом нет никакой магии.

Джим кивнул, довольный тем, что ему удалось заставить мистера Роджерса снять свой панцирь, но вдруг он задал ему последний невинный вопрос, который все изменил:

– А у вас есть подвал?

Все всегда начинается с простого вопроса: «Кто ты?»

Дебора крепко сжимала руки, но не могла унять дрожь тонких бледных пальчиков. На ней все еще была форма школы Маллоу. Агент вышел из кабинета на время, пока не приедут родители девочки и не дадут согласие на то, что он может взять у нее показания. Было видно, что сложившаяся ситуация угнетала ее, она оглядывала каждый уголок комнаты, повсюду подозревая угрозу. Миллер позаботился о том, чтобы во время допроса присутствовал психолог. Он позвонил специалисту Саре Аткинс, давнему сотруднику ФБР, чтобы Дебора чувствовала себя в комфортной обстановке и могла спокойно говорить о произошедшем. Когда наконец приехали ее родители, пара среднего возраста, очень высокие и светловолосые, – они были родом из Финляндии, но обосновались в Куинсе, – агент попытался успокоить их перед тем, как они увидят дочь:

– Мистер и миссис Корхонен? Родители Деборы, я полагаю. Я агент Бенджамин Миллер. Мне жаль, что нам пришлось сообщить вам о подобном происшествии, но это… – Он задумался, чтобы подобрать прилагательное, которое не слишком испугает их. – Серьезно.

Отец Деборы повернулся к жене, которая с тревогой кивала головой, пока говорил Миллер.

– В чем обвиняется моя дочь? Почему ее задержали? – спросила она с растерянным видом.

– Видите ли, она не… Она не задержана. Она не совершила никакого преступления.

– А что тогда? – возмутился отец, повышая голос.

Рост мужчины и выражение злости на его лице заставили Бена понять, что он с самого начала должен был им все объяснить.

– Мы привезли сюда Дебору, чтобы взять у нее показания, так как считаем, что она стала жертвой непрерывного сексуального насилия со стороны одного из сотрудников «Института Маллоу».

– Сексуального насилия? – воскликнули оба родителя, удивленно переглянувшись. – Этого… Этого не может быть. Наша дочь… Она нам ничего не рассказывала…

Они отказывались в это верить.

Они не ожидали ничего подобного. На самом деле ни один родитель такого не ждет. Однажды мама и папа замечают, что их сын или дочь пропускает обед, на следующий день не хочет выходить из комнаты, а на другой они начинают думать, что это переходный возраст… Молчание становится длиннее, разговоры сводятся к односложным ответам. Родители уже не знают, чем интересуется их ребенок, перестают понимать его самого. Какое-то время они блуждают в мыслях о том, что это тот период, о котором говорят другие родители, период, когда дети не хотят их видеть и каждое слово воспринимают как оскорбление собственной зрелости. Родители молятся, чтобы все это поскорее закончилось и их малыш выбрался из тоннеля подросткового возраста с теми ценностями, которые они старались воспитать в нем. Но вдруг сигналы, которые они принимали за следствия пубертата, превращаются в бомбу, и она взрывается прямо у них перед носом. Имя этой бомбы буллинг, домогательство, или не дай бог, неизгладимая травма.