Я лихорадочно перебирала в голове всевозможные варианты и уже хотела предложить Элен с девочками переехать в Берн, пожить некоторое время у нас, но тут к нашему столику подошел папа. Мы с Элен так увлеклись разговором, что я не заметила, как он переходил площадь. Он был не один. С ним была госпожа Десана Тапавица Бала, жена мэра Нови-Сада.

Торопливо отодвинув черные металлические стулья, мы с Элен обменялись с госпожой Бала книксенами и приветствиями. Та оглядела меня с ног до головы, оценивая так же беспристрастно, как мама оценивала бы кусок говядины на рынке, и сказала:

— Ваш отец гордится вами, госпожа Эйнштейн. Диплом по физике, преуспевающий муж, безбедная жизнь в Швейцарии. Какой отец не гордился бы?

Я улыбнулась папе, а тот довольно выпятил грудь, услышав комплимент госпожи Бала. Он, конечно, несколько преувеличил, когда рассказывал о моем швейцарском образовании, но мне было приятно, что после всего того позора, который мои родители пережили из-за Лизерль и из-за моих неудач в институте, они все же хоть сколько-то гордятся мной. Их чересчур умная дочь с ее врожденным «уродством» превзошла все ожидания, в том числе и их собственные. В немалой степени это объяснялось тем, что нам удалось сохранить тайну произошедшего в Шпиле.

— Но находите ли вы какое-то применение своему роскошному образованию теперь, когда ваше дело — заботиться о муже и сыне?

Эти слова госпожи Бала прозвучали странно недружелюбно. Уж не намекает ли она, что мое редкое образование бесполезно для той женской работы, которой я теперь ежедневно занята?

Помня, что на меня смотрит папа, я распрямила плечи и ответила:

— Да, нахожу, госпожа Бала. Я работаю с мужем над разными статьями и исследованиями. Только что, перед самым отъездом в Нови-Сад, мы закончили одну важную работу, которая принесет моему мужу всемирную известность.

Не слишком ли я расхвасталась? Не слишком ли вызывающе себя веду? Въедливость госпожи Бала и ее странные, каверзные вопросы заставили меня внутренне ощетиниться, но все-таки мне хотелось, чтобы папа по-прежнему видел во мне «мудру главу». В этот приезд у всех нас было много хлопот, и я не успела рассказать ему о своей нынешней работе.

— Боже, боже! Я как раз случайно услышала, как ваш муж говорил: «Жена мне нужна для многого, в том числе и для работы. Она у нас в семье математик».

— Он так сказал? — вырвалось у меня, и я тут же одернула себя. Не такое впечатление мне хотелось произвести на госпожу Бала и на папу.

— Именно так. — Она злорадно улыбнулась. — Более того, он сказал, что мнение о сербах как об умнейшей нации он составил, глядя на свою жену.

Я не совершила новой ошибки и не выказала удивления по поводу этого высказывания Альберта, однако румянец сдержать не смогла. Какое счастье, что я сумела снова перевести наши отношения на язык науки! Это было то самое топливо, на котором когда-то разгорелись наши с Альбертом чувства, и теперь оно по-прежнему подпитывало наш костер.

Когда мы вернулись в Берн, мой мир снова стал крошечным. Работа по дому, уход за детьми, наука. Я, Ханс Альберт, Альберт. Мы вращались друг вокруг друга в бесконечном цикле, словно в гравитационной петле.

Я ужасно скучала об Элен. Такой дружбы, такого чуткого понимания, сочувствия и безоговорочного принятия я не встречала больше ни в ком за всю свою жизнь. Ни в других «хаусфрау». Ни в собственной семье. Даже в Альберте. Мне до тоски хотелось вернуться к своему самому чистому, истинному «я» — той, какой я была в юности, когда Элен была рядом.

Теперь же я проводила свои дни в какой-то тревожной имитации собственной жизни. Даже убирая квартиру, ухаживая за Хансом Альбертом, готовя еду и штопая одежду Альберта, я думала о предстоящей публикации статьи об относительности в «Annalen der Physik» и ждала, когда же увижу свое имя в печати. Я не могла думать ни о чем другом — только о своей работе, посвященной Лизерль.

Я снова стала подкарауливать почтальона — привычка, забытая после смерти Лизерль. День за днем я поднималась по четырем лестничным пролетам с пустыми руками, если не считать упитанного Ханса Альберта. Я уже почти совсем потеряла надежду — и тут раздался звонок. Гадая про себя, кто же это может быть (днем гостей у нас почти никогда не бывало, только после ужина приходили товарищи Альберта по «Академии Олимпия», а с бернскими «хаусфрау» я дружбу так и не завела), я прижала к груди крепыша Ханса Альберта и, хромая, спустилась по лестнице. Распахнув входную дверь, я увидела перед собой круглые глаза почтальона.

— Добрый день, фрау Эйнштейн. Полагаю, это та самая посылка, которую вы ждали?

Он протянул мне завернутую в коричневую бумагу посылку — примерно соответствующего размера и веса, с обратным адресом на немецком языке.

— Да, это она! — радостно воскликнула я, обнимая его. — Не знаю, как вас и благодарить.

Почтительно раскланявшись, почтальон скрылся. Его, привыкшего к швейцарскому стоицизму, обескуражили такие внезапные нежности. Меня и саму это удивило: я ведь даже его полного имени не знала.