— Я вспоминаю, как мы каждый день беззаботно гуляли вместе по Платтенштрассе в Цюрихе. Тогда я еще не понимала, как это чудесно, — проговорила Элен с таким выражением лица, словно она была где-то далеко.

— Понимаю. Я часто представляю, как снова сижу за книгами в своей комнатке в пансионе Энгельбрехтов. Не странно ли, что мне так часто хочется вспоминать то время?

— Не странно, — ответила Элен с задумчивой улыбкой. — А ты когда-нибудь жалела, что мы с тобой нарушили тот договор?

— Какой договор?

Не успев договорить, я тут же вспомнила. У нас с Элен был только один договор, просто я уже давно не думала о нем.

— Посвятить себя науке и никогда не выходить замуж, — напомнила она.

Казалось, что это было так давно, и заключала этот договор какая-то совсем другая женщина.

Та, которая еще не знала, как тело рвется пополам — от боли в родах и от неутешного горя после потери ребенка. Та девушка была такой невинной. Она стояла на пороге безграничных возможностей в блаженном неведении, не зная, что ей придется перекроить всю себя и пожертвовать своими честолюбивыми стремлениями, чтобы выжить в этом мире.

Я пристально посмотрела на Элен.

— Я бы солгала, если бы сказала, что ни разу об этом не пожалела. Конечно, были черные дни, когда я была беременна Лизерль и вне себя от ужаса. — На глаза навернулись слезы. Элен была единственным человеком на свете, с которым можно было открыто говорить о Лизерль. — Но, несмотря на весь страх и боль, я бы никогда не пожелала, чтобы моей красавицы Лизерль не было на свете. Пусть даже ее жизнь оказалась такой короткой.

Мы взялись за руки — молча, понимая друг друга без слов. Затем, указав на смеющихся детей, я сказала:

— И к тому же, если бы мы не нарушили наш договор, у нас бы никогда не было вот этого.

— Верно, — ответила Элен с широкой улыбкой.

В этот момент Ханс Альберт, который в свои год и два месяца только начинал как следует держаться на ногах и часто напоминал юного моряка на раскачивающейся палубе, — упал на землю и заплакал. Я инстинктивно вскочила на ноги, но не успела. Альберт вскочил из-за соседнего столика, где беседовал о физике с группой местных студентов, подбежал к Хансу Альберту и усадил его на плечи.

— У Альберта на плечах должно быть двое детей, Элен. Лизерль сейчас было бы три с половиной.

Я смотрела, как Альберт вышагивает по площади с заливисто хохочущим сыном.

Элен крепко сжала мою руку.

— Как только ты это выносишь, не знаю.

— Никак. Только выдастся минутка радости с Хансом Альбертом, и тут же во всю комнату разверзается черная пропасть, потому что Лизерль нет рядом. Я стараюсь направлять энергию на работу.

Я рассказала Элен о той работе, которой мы занимались с Альбертом, о статьях, которые мы писали, и о теории, на которую меня натолкнула смерть Лизерль. Рассказала, какое у нас сложилось научное партнерство, заполнившее пустоту, которая образовалась после всех моих профессиональных неудач. Я уже готова была поделиться предстоящей радостью по поводу публикации моей статьи в солидном журнале «Annalen der Physik» (через каких-то несколько недель — мне самой с трудом в это верилось), но смолчала. Не хотелось, чтобы Элен, у которой не было такой отдушины, несмотря на ее диплом по истории, стало обидно.

Я взяла свою чашку кофе, сделала глоток и перевела разговор на другое:

— А ты, Элен? Ты жалеешь, что мы нарушили тот договор?

Элен безраздельно обожала своих детей, и я ожидала от нее категорического «нет». Но она ответила:

— В последнее время — да, хотя я ни за что на свете не пожелала бы расстаться со своими девочками. Видишь ли, у нас с Миливое не все гладко.

— Не может быть, Элен! — воскликнула я, слишком резко опуская чашку и расплескивая черный кофе по мраморной столешнице. — Ты ни словом не обмолвилась об этом за все время, что мы вместе.

— Миливое всегда был поблизости и мог услышать, Мица. Или девочки. Я должна быть осторожной.

— Что случилось?

Она прошептала дрожащим голосом:

— Мы как-то отдалились друг от друга.

Перед помолвкой Элен с Миливое в Цюрихе мы с Миланой и Ружицей строили разные догадки об их союзе, сомневаясь, сможет ли грубоватый Миливое надолго сделать счастливой нашу мягкую, интеллигентную Элен. Но решили оставить свои опасения при себе и ничего не говорить ей. Видно, зря мы тогда промолчали.

— О нет, Элен! Что же ты будешь делать?

— Что же тут поделаешь?

Она посмотрела на меня сквозь слезы и пожала плечами.

Я не ответила. Что я могла сказать? Я, так же как и Элен, знала, что они с девочками зависят от Миливое и что она никогда не сделает ничего такого, что могло бы поставить под угрозу благополучие детей. И беда не только в том, что Элен трудно было бы одной прокормить себя и девочек. На разведенную женщину ложилось чудовищное позорное пятно. Нет, конечно, должен быть какой-то другой выход!