В эти часы я оживала.

Нельзя сказать, что остальная часть дня не доставляла мне никакого удовольствия. Нет, рождение моего милого кареглазого Ханса Альберта стало для меня огромной радостью. Забота о нем и все то, что я делала когда-то в воображении вместе с Лизерль, — походы на рынок, прогулки по парку, даже ритуал купания на ночь, — все это было целебным бальзамом на раны, оставленные смертью Лизерль. По мере того как крепло мое чувство к Хансу Альберту, или Ханзерлю, как мы его иногда называли, утихала моя злость на Альберта. Всей душой я радовалась нашей семье и нашей маленькой квартирке на одной из самых красивых улиц Берна — Крамгассе, 49. Я обожала гулять с Хансом Альбертом по длинной улице Крамгассе, бывшей когда-то частью средневекового центра города, и показывать ему знаменитую бернскую башню с часами — Цитглогге, фонтан Кройцгасбруннен, окруженный обелисками, фонтан Зимсонбруннен со скульптурой Самсона и льва и фонтан Церингербруннен с изображением медведя в доспехах. Я написала о своих радостях Элен, и та, после всего, что ей пришлось узнать за эти годы о моих печалях, призналась, что у нее отлегло от сердца.

— Ты ложись спать, Джонни. А я только еще разок перечитаю эту статью и приду к тебе.

Я придвинула поближе масляную лампу и стала перечитывать знакомые слова — наверное, в сотый раз.

Почувствовав на плече руку Альберта, я подняла на него взгляд. Его глаза блестели в тусклом свете, и я почувствовала, что он гордится тем, как неутомимо я тяну эту лямку. Я давно не видела у него такого выражения лица. Одну короткую, блаженную секунду мы счастливо улыбались друг другу.

— Наша жизнь сложилась так, как мы обещали друг другу в студенческие годы, правда ведь? — спросила я. — Ты говорил, что мы будем всегда учиться и заниматься наукой, чтобы не превратиться в мещан. Наконец-то это предсказание сбылось.

Он выдержал долгую-долгую паузу и наконец сказал:

— Совершенно верно, оборваночка моя. — Еще одно мое прозвище, которое он уже давно не вспоминал. Нежно погладив меня по волосам, он прошептал: — Этот год для нас — просто чудо.

Глядя, как он уходит по коридору в спальню, я улыбнулась сама себе. Я была права, когда решила снова строить наши отношения на языке науки. Когда имеешь дело с Альбертом, наука идет первой, а любовь — следом.

В глазах у меня все расплывалось от долгого всматривания в мелкие цифры моих расчетов. Я разгладила ладонью первую страницу газеты. «Об электродинамике движущихся тел». Под заголовком сияли наши имена — Альберт Эйнштейн и Милева Марич-Эйнштейн. Работа была в основном моя, но я понимала, что, поскольку у меня нет ни докторской степени, ни даже диплома, имя Альберта под ней необходимо.

Моя новая теория относительности открыла, что время может и не обладать теми неизменными свойствами, которые приписывал ему Ньютон и почти все последующие физики и математики. А вот еще более древний философ Сенека, очевидно, прекрасно понимал один из его аспектов: «Где оказывается бессилен ум, там часто помогает время». Время и моя работа с Альбертом, которую я посвятила памяти Лизерль, многое помогли исцелить.

Элен в порыве восхищения сжала мне руку. Наши дети бегали по площади перед кафе «Королева Елизавета», где мы сидели, потягивая слабый кофе. Юлька, в полном восторге от этой игрушечной погони, возглавляла ее, за ней бежала Зора, а последним, на еще нетвердых ножках, Ханс Альберт. Они лавировали в толпе прохожих, а я то и дело подавляла в себе желание вскочить и подхватить сына, чтобы он не упал, хотя и знала, что Альберт где-то неподалеку.

Я взглянула на свою подругу. Она щурилась от яркого летнего солнца. Между тяжелыми темными бровями пролегли глубокие вертикальные морщины, отчего Элен казалась старше своих лет. Несмотря на тревогу, которую выражали эти брови, ее серо-голубые глаза были такими же мягкими и добрыми, как всегда.

Я сжала ее руку в ответ и сказала:

— Эти дни с тобой были настоящим подарком, Элен.

— Я согласна, дорогая моя подруга, — ответила Элен со счастливым вздохом. — Я так рада, что ты уговорила нас поехать с тобой в Нови-Сад.

Еще два дня назад мы с ней стояли и плакали на берегу Плитвицкого озера в крошечной курортной деревушке Киево. Мужья и дети стояли рядом, ничего не понимая: мы ведь только что провели блаженную неделю вместе.

— Почему вы плакали? — спросила маленькая Юлька. Мы с Элен объяснили, что нам тяжело расставаться. Но не сказали, что длинные тягучие дни на Плитвицком озере, с плещущейся у ног водой, в окружении невысоких красных холмов и зеленых полей, усеянных голубыми барвинками, дни, когда мы наслаждались компанией друг друга и легким непринужденным общением, были почти неправдоподобно идеальны. В сравнении с этим наша жизнь на Крамгассе в Берне и на улице Катаничева в Белграде казалась унылой. Жизнь, состоящая из работы по дому и пустых взглядов других домохозяек, считавших нас странными и слишком учеными, чтобы включать в свой круг.

Я предложила Элен побыть с нами подольше, и ее не пришлось упрашивать. Приглашение поехать вместе в Нови-Сад было принято с радостью, за что я теперь была ей благодарна. Присутствие Элен, Миливое и их детей смягчило неловкость встречи Альберта с моими родителями в их доме в Нови-Саде. Мама с папой постепенно примирились с Альбертом — на расстоянии, но подавать руку человеку, который сделал ребенка их дочери и ни разу не навестил их бедную покойную внучку, — совсем другое дело. Присутствие Элен с мужем и детьми, а также восторг моих родителей при виде Ханса Альберта несколько сгладили это трудное положение.