На ресепшене дежурила женщина лет сорока, она знала, что я прилечу вечером в четверг. Вручила ключ от номера и велела ждать медсестру. Вскоре появилась девушка в розовой больничной форме, забрала мой чемодан и повела к лифту.

— Алексей Федорович, нарколог, уехал буквально десять минут назад, — объясняла она, — у него рабочий день до семи.

Алексей Федорович… Прямо как Карамазов. Легко запомнить.

— Рейс задержали на три с половиной часа.

— Ничего страшного. Завтра утром к нему сходите.

Я шла, глядя себе под ноги, не зная, о чем спросить.

— Так уже восьмой час? — сказала я. — У меня дома, выходит, час, ой, два ночи. Простите. Я не в себе.

— А вы откуда?

— Из Иркутска.

— Далеко же вас занесло, — улыбнулась девушка. — Я Алена. Я дежурю до восьми утра следующего дня.

— Хорошо. И я Милана.

Комната походила на гостиничный номер. Над кроватью жужжал кондиционер и уже успел охладить помещение до комфортной температуры.

— Подъем в семь. В семь десять приносят лекарства, но вам пока не прописали. Можете поспать завтра до завтрака, то есть до девяти. В столовой шведский стол. Если вы на диете по показаниям, доктор обговорит с заведующей питанием. В десять придет моя сменщица Ира и отведет вас к Алексею Федоровичу.

Я выдохнула через нос. Получилось шумно и прерывисто. Алена похлопала меня по плечу.

— Не волнуйтесь. Если не сможете уснуть, позвоните один-два. Вот телефон. — Она показала на простенок у входной двери, где белел аппарат внутренней связи. — Я принесу снотворное.

Тусклый свет, сочащийся из-за тюля, не давал уснуть, но закрыть шторы я не торопилась — лежать в темноте, в одиночестве совсем не хотелось. А так я видела пальму и соседнее здание. И все же сон сморил меня.

Я опять очутилась в квартире с тайной комнаткой. Отчетливо помню мысль, что там таится душа умершей прежней хозяйки. В комнате стояла непроглядная темнота, она казалось пустой, но я знала, в ней затаилось нечто, что оно смотрит на меня.

Не уверена, вскрикнула я и проснулась или мне лишь почудился собственный восклик. На часах над телевизором горели цифры: семь утра. По-нашему полдень. Никто из персонала не пришел, и я сама отправилась искать столовую. По дороге я наткнулась на привлекательную женщину утешавшую сутулого дяденьку с напуганными глазами. Правда, выглядело странно с ее звучным, громким и чуть хрипловатым голосом. «Вы обязательно поправитесь, — твердила она. — Что вы. Вас закодируют, и будете как новенький».

Я подошла на ресепшн, чтобы узнать, где кабинет главного врача, и там обратила внимание на расписание приема врачей и процедур. Меня интересовал психотерапевт. Я боялась, что открыться женщине будет сложнее, и терапия пройдет впустую. Но фамилия врача оказалась непонятной: «Гутор К. И.». Уточнять у дежурной я не стала.

В столовой я набрала себе завтрак как в ресторане — меню отменное, не зря лечение здесь влетает в копеечку, но не успела отведать и половины, как явилась медсестра. Ира оказалась курносой брюнеткой.

— Милана? Доктор ждет.

— Уже?

— Он специально приехал пораньше. Я подожду, или найдете сами?

Я чуть поразмыслила. Нет. Я к нему нисколько не тороплюсь.

— Сама. Только скажите, где его искать.

— Левое крыло, второй этаж, кабинет 202.

Наркологом оказался мужчина по возрасту как папа, коротко стриженный, смуглый, широкий в теле и с жесткими чертами лица. Он поздоровался, спросил, я это или не я, и ткнул пальцем в сторону стула напротив его письменного стола.

— Что же, Милана. Такая молодая, и уже лечишься! Я буду обращаться к тебе на «ты», и мне все равно, если ты против, — заявил он в суровой манере и взял тетрадь. — Вот это будет твоя карточка пациентки. Здесь выписка из стационара, — он показал. — По режиму дня ты осведомилась? Распишись. И тут. Это разрешение на работу с терапевтом и психологом. Все входит в договор. Его твой отец подписал.

Я поставила закорючки. Доктор все уложил, приклеил, пришил. Затем облокотился о стол, сцепил руки в замок и водрузил на мою папку.

— Давай, поговорим. Я Алексей Федорович, тебе сказали.

Я кивнула, и он кивнул.

— Сейчас расскажу тебе про стадии алкоголизма. Всего их три. Третья встречается редко. Просто потому, что до нее не доживают. А кто доживает, их называют «пьянь подзаборная». Алкашня. — Алексей Федорович смотрел в упор. Как чекист, сказал бы мой дед. Каждую звонкую букву он чеканил, как солдат чеканит шаг на параде девятого мая, и «р» выходила забористая. — В клинику приезжают на второй стадии. Лечить таких сложно. И единственным решением будет бросить раз и навсегда. Попробуй сама определить. Как считаешь, какая у тебя стадия?

— Очевидно не третья. — Я криво улыбнулась. — Что входит во вторую? Запои? Вообще я только в компаниях пью. А запила из-за горя. Случилось несчастье. Но обсуждать не хочу.

— Значит, ты не алкоголичка.

Я выпятила губы, закатила глаза, и медленно поводила головой.

— Нет. Я тут, как сказать… Для смены обстановки. И чтобы успокоить родных.

— Неинтересно рассказываешь. Ничего нового. Зависимые поют одну и ту же песню. Точнее две. Одна про то, что пьет по случаю. Вторая называется: «Пил, пью и буду пить». Хотя, в общем-то по сути, это одно и тоже. Да, Милана? Раз ты пьешь в компаниях, значит, и дальше будешь пить.