— Я обвенчался с мадемуазель де Люссон. Она уже моя жена, — с довольной рожей заявил Гюи. — Бросьте драться, господа! Пойдём вино пить!

Может, кто-то из осаждавших и отправился праздновать возмутительную свадьбу прохвоста Гюи. Но не Окассен и Бастьен. Они уехали домой, увозя с собой — один погибшего отца, другой — сгоревшую в пепел любовь.

После похорон Окассен принял на себя все хозяйственные заботы, которые прежде лежали на шевалье де Витри. Имение сейчас было не настолько бедным, как до приезда Бастьена. Покойный шевалье успел отремонтировать надворные постройки и завёл больше скота. Окассен показал себя неплохим хозяином. Он выгодно продал партию молодых овец и затеял строить ветряную мельницу.

Бастьен не помогал кузену. Он целыми днями лежал на кровати, одетый и в сапогах, глядя в потолок горячими сухими глазами. Выходил, когда звали к обеду, но практически ничего не ел. Грыз хлеб, запивал кубком вина и молча уходил из-за стола.

Николетт заглядывала к нему по нескольку раз в день.

— Хотите молока, мессир Бастьен? — ласково спрашивала она. — Я только что подоила корову.

— Спасибо, милая. Не хочется.

— Может, вам свечу зажечь? Уже темнеет.

— Не утруждайся. Мне всё равно.

В конце концов Николетт села к нему на край кровати и посмотрела прямо в лицо — робко, жалобно и в то же время покровительственно.

— А плечо у вас больше не болит?

— Нет, прошло, — равнодушным тоном ответил Бастьен.

— Отчего же вы лежите целыми днями, не ездите на охоту?

— Не хочу, — с трудом сглотнув, ответил Бастьен.

Николетт опустила глаза, а потом снова посмотрела прямо ему в лицо.

— Вы горюете из-за мадемуазель Мелинды?

Впервые она спросила так откровенно. Они никогда не обсуждали вдвоём свои личные дела. Вообще почти не общались наедине. Николетт просто подавала, приносила, иногда задавала незначащие вопросы — какая погода на дворе, много ли ягод в лесу. Бастьен вздохнул и и с отчаянной тоской посмотрел в глаза девушки.

— Оставь, Николетт! Зачем ты меня мучаешь?

— Я не мучаю. Просто хочу дать вам совет.

— Ты? Совет?

Бастьен посмотрел а Николетт, точно впервые в жизни увидел её. Она была такая милая, словно прохлада шла от её мягких белокурых волос, серых глаз, бледных щёк. Нарукавники и косынка на ней были белее снега.

— Да, — тихо ответила Николетт. — Я могу вам посоветовать вот что. Если неразделенная любовь терзает вас, найдите себе другую невесту и женитесь. И всё пройдёт.

Бастьен резко сел, уперевшись спиной в смятые подушки. Невесело усмехнулся.

— Не глумись надо мной, Николетт. Я сейчас и думать не могу о других женщинах.

Николетт посмотрела в пол.

— А это не обязательно — думать о них. Просто так сделайте это. Поверьте, поможет.

Бастьен не выдержал, рассмеялся. И взял Николетт за руку.

— Чудная ты девушка! Говоришь, как старуха, которая всё на свете пережила. Или ты сама испытала на себе этот способ?

— Да, испытала, — спокойно ответила Николетт.

— Как же это? Значит, ты выбрала своего жениха, просто чтобы забыть того, кого любила?

— Да, — опустив голову, сказала она.

— Бедная Николетт! — с искренним сочувствием проговорил Бастьен. — А ведь ты такая красивая, малышка!

Щёки Николетт порозовели. Она встала и мягко, словно разговаривала с ребёнком, сказала:

— Встаньте, пожалуйста, я вам постель взобью. У вас весь тюфяк скомкан.

Так вышло, что Бастьен и Николетт сдружились после похищения Мелинды. Утром, когда Николетт приносила воду для умывания, они просто обменивались улыбками. Потом Бастьен старался спуститься вниз до завтрака и, пока Николетт носила на стол, болтал с нею о приятных мелочах — как ей удаётся сделать кашу такой ароматной, как ярко сегодня солнце светит, и чем это кошка играет под столом?

А когда Николетт шила в трапезной, он усаживался рядом — то наточить меч, то оперить стрелы. И болтал с нею о всякой всячине. Рассказывал о Венгрии, о воинских хитростях или пересказывал рыцарские романы, которые читала ему в детстве мать. Он очень хотел помочь этой милой девушке, пережившей несчастную любовь, как и он сам. Бастьен даже забыл собственные душевные терзания. Он не спрашивал, кого и когда любила Николетт. И сама она не рассказывала. Просто слушала его, когда было смешно — нежно улыбалась. Её трогательное личико и огромные глаза всё сильнее распаляли воображение Бастьена.

«Кого же она так сильно полюбила, вот загадка! — думал он. — Наверное, кого-то из молодых рыцарей. Конечно, дворянский сын никогда не женится на ней. А жаль... Она такая милая, добрая. Сирота. И никто по-настоящему не любит её в этом доме».

Жалость и умиление сжимали его сердце. Когда он видел, как ловко Николетт вышивает или лепит на столе волованы, он говорил:

— Ты будешь прекрасной женой! Правда! Ты — замечательная хозяйка, всё умеешь делать. Знаешь, ведь твой жених — добрый малый. Может, ты ещё полюбишь его.