Николетт рассеянно кивала, не глядя в лицо Бастьену.

Однажды он принёс лютню и предложил:

— Хочешь я тебе спою по-турецки? Моя матушка часто пела эту песенку.

Николетт обернулась и удивлённо ответила:

— Очень хочу!

Звуки чужой речи и его красивый голос что-то сделали с нею. Она застыла на месте, не вынимая рук из миски с тестом.

— Как это чудесно, мессир Бастьен! Боже, почему я...

Она смолкла. Бастьен поймал её странный взгляд. Положил лютню, подошёл ближе.

— Что — почему, Николетт?

Она молчала, глядя н него с ужасом. В глазах её стояли слёзы. И тут Бастьен всё понял. Николетт сильно дрожала, словно стояла под ледяным ветром.

— Боже, Николетт!

Он взял её за плечи и поцеловал в губы. Нежным, едва ощутимым поцелуем. По щекам Николетт покатились слёзы.

Несколько дней после этого они почти не общались. Бастьен ездил с Окассеном на охоту, а сам всё думал и думал о необыкновенной девушке, поразившей его в самое сердце. Ведь она не просто деревенская девица, из тех, с кем он прежде легко и весело проводил время. Она обучена грамоте, музыке, рукоделию, не хуже дворянских дочерей. И при этом находится в доме Витри на положении служанки! Но всё-таки, она нечто большее, так Бастьен чувствовал, хотя пока не смог бы объяснить этого даже самому себе.

Понял однажды ночью, во сне. Николетт кажется лучше других людей, потому что у неё особенная душа — чистая и трепетная, как райское облако. При мысли о Николетт его охватывала нежность, и жалость, и восхищение.

Однажды вечером к Николетт приехал её жених Жерар. Он привёз ей в подарок мясной рулет. Николетт тотчас побежала за ножом, отрезала два больших куска и понесла их на тарелке в трапезную, где Бастьен и Окассен играли в шахматы.

— Угощайтесь, прошу, — ласково сказала Николетт. — Это мне Жерар привёз.

Окассен, не глядя, чмокнул её в щёку. Она покраснела и убежала. Почему-то этот братский поцелуй вдруг показался Бастьену странным.

«А не спал ли Окассен с ней?»

Что навело его на эту мысль? Ведь Окассен никогда не смотрел с желанием ни на одну женщину, и вообще не испытывал к плотской любви ничего, кроме отвращения?

— Такая хорошая девушка наша Николетт, — сказал Бастьен, испытующе глядя на кузена.

Тот поднял глаза. Лицо его стало жёстким, почти злым.

— Да, она очень хорошая. Вот почему не вздумай закрутить с ней шашни. Мой отец обещал воспитать её по-господски. Я хочу выдать её замуж честной девицей.

— А ты сам, часом, не спал с нею? — в тон ему ответил Бастьен.

Алые пятна вспыхнули на скулах Окассена.

— Сдурел ты, что ли? — сквозь зубы прошипел он. — Она мне как сестра!

Расставшись с Жераром, Николетт погасила все огни в нижнем этаже, заперла входную дверь на засов и пошла с маленьким светильником наверх. Все укладывались спать.

Окассен мылся в спальне, издали слышно было, как он плещет водой в тазу. Бастьен, поднимавшийся по лестнице впереди Николетт, вдруг услышал сдавленный всхлип. Он обернулся и увидел на лице девушки слёзы.

— Ты плачешь? Бог мой, что случилось, Николетт?

— Ничего, ничего, — дрожащим голосом ответила она, не глядя ему в лицо.

— Нет, нет, скажи мне! — настойчиво проговорил Бастьен. — Может, Жерар тебя обидел?

Николетт помотала головой. И сказала тихо, по-прежнему не глядя на Бастьена:

— Просто Жерар сказал, что помолвка будет в воскресенье. Завтра он сообщит мадам. Я скоро выйду замуж, мессир Бастьен, и уеду отсюда. А я здесь родилась и выросла. Мне очень грустно.

Она вошла в свою комнату и захлопнула дверь перед носом у Бастьена. А потом зарыдала внутри так отчаянно, что Бастьен в ужасе побежал за Окассеном.

— По-моему, Николетт очень плохо, кузен!

Окассен, даже не вытершись после мытья, надел рубаху и побежал к спальне Николетт. Ногой распахнул дверь. Николетт, лежавшая лицом вниз на кровати, вскочила. Глаза у неё были — как у измученного животного, рот дрожал.

— Что, что случилось, девочка? — быстро спросил Окассен. — Кто тебя обидел? Скажи мне, сестрица! Я за тебя любого в клочья порву!

Он сел на её кровать — ту самую, на которой прятался в детстве от своих кошмаров. Николетт бросилась ему на шею.

— Мессир Окассен! Братец мой! Не отдавайте меня замуж, прошу, не отдавайте!

На шум пришла и мадам Бланка в ночном чепчике и поеденной молью шали поверх рубашки. С изумлением слушала она мольбы Николетт.

— А в чём дело? — недоумённо спросила она. — Жерар тебя обидел? Или ты узнала он нём что-то дурное?

Николетт всё целовала руки Окассена и повторяла одно и то же:

— Не могу! Не хочу!

Окассен встал и мрачно проговорил, обернувшись к матери и Бастьену:

— Выйдите отсюда.