— Значит, вот оно что? — яростно выкрикнул Окассен, схватив письмо. — Ты до сих пор по нему сохнешь, подлая?

Николетт подскочила с подушек и заговорила быстро, громко, с отчаянной смелостью человека, которому нечего терять:

— Да, до сих пор! До сих пор люблю его, потому что он добрый, благородный, храбрый! А тебя не за что любить, ты просто злобный трус с чёрной душой!

Лицо Окассена перекосилось то ли от гнева, то ли от боли. Николетт схватила его за руку, рванула её к себе:

— Давай, ударь меня, избей, изнасилуй, пусть люди слышат. Тебе же на всех наплевать, верно? Так и мне тоже наплевать!

Он вырвал у неё руку. Сполз с кровати на пол, склонился лицом к своим коленям и разрыдался. Давился слезами и бил кулаком по полу. Николетт вспомнила — так он делал в детстве, когда не давали ему любимого лакомства или не пускали гулять.

— Ты что? — испуганно пробормотала она, бросившись к нему. — Успокойся, братец, не дай Бог, кто увидит. Мужчинам нельзя так себя вести.

Она заставила его подняться с пола, подвела к умывальному тазу. Поливала из кувшина себе на ладонь и умывала его, ласково уговаривая:

— Забудь, что я сказала! Я так не думаю. Просто ты разозлил меня своим упрямством. Пойдём к гостям, а то они Бог знает, что подумают.

— Зачем тогда ты хранила это письмо?

Он перестал рыдать, но руки у него всё ещё дрожали, рот нервно кривился.

— Оно лежало у матушки в шкатулке со всеми семейными письмами. Я взяла оттуда, чтобы тебя позлить.

Николетт обняла его за талию и сама поцеловала в губы.

— Пожалуйста, пойдём вниз. И довези девочку до церкви, чтобы все были довольны.

Окассен молча кивнул. Они вышли к гостям, и Николетт спросила, как ни в чём ни бывало:

— Где Бланка? Давайте её сюда!

Она поправила на девочке венок, усадила её на седло впереди отца и перекрестила их обоих. Всю дорогу Окассен с сумрачным лицом придерживал Бланку за талию, а потом ввёл в церковь за ручку.

Дальше праздник пошёл без заминки. Гости ели и пили, пока не утомились, потом велели Дамьену поиграть на лютне. Мелинда села к нему в пару, и они запели любовную балладу, от которой сердце у Николетт сладко защемило — её часто пел Бастьен. Но она не успела сильно опечалиться, потому что тут кузен Альом крикнул:

— Смотрите на наших обручённых!

Все обернулась к Бланке и Реми, которых в начале обеда усадили вдвоём в торце стола, напротив Окассена и Николетт. Реми кормил Бланку куском сладкого пирога, а она гладила его по волосам. Дамы завизжали от умиления, мужчины зааплодировали.

— Налейте им тоже вина! — потребовал Рюффай. — Сладкого!

Детям дали по крошечной рюмке, заставили выпить залпом и поцеловаться. Реми чмокнул девочку в щёчку. Но она звонко крикнула:

— Нет! Большие целуются вот так!

И прижалась липким от вина ротиком к губам Реми. Трапезная задрожала от общего хохота.

— Каков темперамент у малышки! — воскликнул Гюи. — Я готов подождать двенадцать лет, чтобы драться за неё на дуэли!

— Через двенадцать лет я ещё буду вполне жива, сударь мой! — в тон ему проговорила Мелинда.

И снова все хохотали. Даже Урсула, которая всё время до помолвки провела в мрачном молчании. Даже Окассен, сидевший после ссоры с Николетт, как замороженный. А теперь и он хохотал, хлопая себя по коленке и обнимая жену за талию.

— Ох, а невеста-то спит! — воскликнула Николетт.

Бланка заснула, опустив головку на стол среди тарелок и кубков. Николетт взяла её на руки и понесла наверх, в спальню.

— Тётушка? — пробормотала сквозь сон девочка.

Она всегда так называла Николетт.

— Спи, спи, детка!

Николетт отнесла её в новую детскую, где Бланка обычно ночевала с Робером и Дени. Сейчас старший мальчик был на празднике, со взрослыми, а Дени спал в колыбели, и нянька дремала около него на тюфяке, постеленном прямо на полу.

Николетт уложила девочку и тотчас сдавленно ахнула. На подушке Бланки поблёскивала в свете ночника толстая золотая цепь. Та самая, которую Окассен подарил Урсуле на свадьбу! Николетт взяла её кончиками пальцев и увидела, что с цепи капает кровь.

Вся дрожа от ужаса, Николетт пошла вниз с окровавленной цепью в руке. Показала свою находку всем присутствующим в трапезной. Поднялся общий гул, люди ахали, строили догадки, ужасались.

— Дайте-ка сюда! — потребовал Рюффай.

Он обнюхал цепь и со знающим видом заявил: