Окассен оттолкнул её. Упал в кресло и закрыл лицо руками.

— Почему ты мне никогда не веришь? Ты думаешь, Урсула такая уж хорошая? Если б ты знала, что она...

Он резко замолчал и несколько секунд сидел, раскачиваясь вперёд-назад. Николетт в страхе наблюдала, не зная, то ли утешать его, то ли оставить в покое.

— Урсула могла нашептать что-то, от чего я увидел крыс и того человека в кухне.

Он поднял лицо и добавил полушёпотом:

— Её девчонка тоже порченая. Я видал несколько раз — она разговаривает с кем-то невидимым.

— Она дитя, — испуганно возразила Николетт. — Просто играет, как все дети.

— Я слышал, она рассказывала Роберу, что когда никого рядом нет, к ней выходит из стены красный карлик, и она с ним играет.

— Боже мой, Окассен! — уже спокойнее сказала Николетт. — Стоит ли обращать внимание на детские выдумки!

— А зачем она ест уголь и яичную скорлупу? — тотчас спросил он. — Только нечисть питается такой гадостью!

Тут послышался скрип входной двери, и в кухне загалдели два весёлых детских голоска. Раздавались смех и визги, между которых с трудом пробивались возгласы мадам Бланки:

— Робер, сними плащ, он же насквозь мокрый! Бланка, куда ты в грязной обуви, детка!

Маленькая Бланка вбежала в трапезную и сразу бросилась к очагу греть ручонки. Николетт нагнулась и поцеловала её щёчку.

— Замёрзла, крошка моя?

— Немножко. Зато пирог был вкусный! — оживлённо заговорила Бланка. — Мы вам принесли кусок, тётушка.

Придвинувшись ближе к Николетт, девочка показала пальчиком в сторону Окассена:

— И отцу тоже.

— Вот молодцы, спасибо! — ласково проговорила Николетт и сняла с Бланки мокрый плащ.

— А ещё мадам Кларисса обещала подарить мне двух крольчат, — сообщила девочка. — Как только её крольчиха даст приплод.

Нагнувшись, она подобрала около очага остывший уголёк и принялась жадно грызть. Окассен выразительно посмотрел в глаза Николетт, и по спине её пробежал холодок.

Николетт совершенно не верила в колдовство. С детства она слышала рассказы о ведьмах, злых проклятиях и приворотах, но ей казалось, что всё это — сказки, не более правдивые, чем «Куртийон-Куртийет» или «Замок дьявола». Она слишком верила в Бога, чтобы бояться россказней о колдунах.

Странное поведение Окассена и Урсулы долгое время казалось ей притворством. В детстве они сочиняли свои небылицы ради забавы. А зачем сейчас продолжают — непонятно.

Но когда Окассен просыпался ночью от кошмаров, он трясся от настоящего, непридуманного ужаса. И когда крысы ему мерещились, он был смертельно бледный, весь в холодном поту. Так невозможно притвориться!

Сейчас дело принимал совсем скверный оборот. История с цепью — не бред о крысах, это произошло на самом деле. И Окассен и Урсула снова притворяются, то это становится опасным. Когда-то Бастьен рассказывал Николетт о душевных болезнях. Говорил, что Урсула страдает более тяжким недугом, чем Окассен. Неужели бывают такие болезни?

Николетт всегда казалось, что её подруга просто прикидывается, чтобы привлечь к себе внимание. Когда речь заходила о её голосах, Урсула шептала, закрыв глаза:

— Они говорят, что на мне — знак небес!

Но с Окассеном — другая история. Его кошмары, приступы ужаса и бешенства, даже преувеличенная ревность — слишком странно, слишком пугающе, чтобы быть просто дурным нравом.

Когда Николетт пыталась говорить об этом со свекровью, та отвечала с тяжким вздохом:

— Родился-то он, бедняжка, еле живой! При родах так головку ему намяли, скажи спасибо, что дурачком не остался.

Не с кем было посоветоваться Николетт. Единственный человек, кому она доверяла, и кто немного разбирался в этом, был далеко отсюда, за тридевять земель. И скорее всего, ей не суждено больше никогда его увидеть.

Выдалось несколько ясных дней, и жизнь Витри уже не казалась такой мрачной. Окассен и Дамьен даже сумели добыть на охоте молодого кабана, и весь дом дружно занимался разделкой туши и приготовлением солонины.

А потом неожиданно разразилась гроза — вечерняя, и потому особенно страшная, с ослепительными молниями на фоне свинцового неба. Николетт выбежала во двор, чтобы снять с верёвки бельё. Окассен и Маризи тоже вышли на крыльцо — Дамьену показалось, что от молнии загорелся молодой дубняк возле Витри.

— Нет, это не у нас горит, — сказал Окассен. — Там уже владения дяди Ролана.

Он ёжился от холодного ветра, а ещё больше — от страха. Молнии, вонзающиеся в лес, заставляли его вытягивать голову в плечи. При каждом ударе грома он вздрагивал всем телом. Увидев это, Николетт сказала:

— Что ты тут стоишь, идём скорее в дом!

В этот момент молния ударила прямо во двор, угодив в шест от старой голубятни. Шест мгновенно сгорел дотла, а Окассен дико вскрикнул и свалился замертво.