Кажется, она так и уснула в ритме этой безумной скачки. И очнулась только от жарких поцелуев в шею.

— Вот спасибо, дорогая! Знаешь, когда я долго без этого, меня такая злость терзает. Кажется, готов любому глотку перегрызть...

— Ладно, спи, Господь храни тебя.

— Только как проснёшься, разбуди меня, потому что с утра ещё сильнее разбирает.

«Хотите, избавлю?» — явственно прозвучал в голове Николетт вкрадчивый голос Гюи. Она в ужасе зажмурилась и прижалась к плечу Окассена. Он обнял её одной рукой, так они и заснули.

Малыш разбудил Николетт нетерпеливым хныканьем. Она взяла его к себе в кровать и покормила, лёжа, продолжая ещё дремать. А потом вдруг резко очнулась и села в кровати. Сквозь прорези в ставнях лился утренний свет, значит, солнце уже взошло, и она сильно проспала.

Впрочем, в доме было тихо. Гости, утомлённые вчерашним весельем, тоже крепко спали. Николетт спокойно перепеленала ребёнка, уложила в колыбель и умылась.

— Окассен! — тихо позвала она. — Просыпайся!

Он вздрогнул, открыл глаза, мутные со сна и вдруг нырнул с головой под одеяло. Нехорошее предчувствие сдавило Николетт сердце. Она повторила:

—Просыпайся, Окассен! Сам просил разбудить тебя пораньше.

— Опять? Опять?— простонал он из-под одеяла.— Ты снова зовёшь меня чужим именем. Неужели я снова в тюрьме?

— Нет, Морис, не бойтесь. Вы у меня в гостях. Помните меня? Я ваша подруга.

— Помню. Не тревожь меня, пожалуйста. Голова болит, дышать тяжело...

Тяжело вздохнув, Николетт оделась и пошла к мадам Бланке.

— Матушка, Окассен снова занемог. Только не говорите никому, особенно мессиру Ролану.

Мадам Бланка, охая и крестить, поспешила в спальню к Окассену. А Николетт разбудила Урсулу.

— Сходи быстрее, свари снотворное. Нужно напоить его, пока не начал шуметь.

— Я ещё вчера подумала, что скоро он снова свихнётся,— мрачно сказала Урсула. — Такие глаза у него были бешеные, и рот дёргался.

Николетт вернулась в спальню, где мадам Бланка пыталась «вразумить» Окассена.

— Может, у тебя с похмелья голова болит, сынок? Очнись, у нас полный дом гостей...

— Уйдите, мадам! Я вас не знаю, что вы пристаёте ко мне?—страдальческим голосом отвечал он из-под одеяла.

— Ох, какой позор, все соседи здесь. Какой срам!— запричитала она.

— Никакого позора,— перебила её Николетт. — Сейчас дадим ему снотворного, и он будет спокойно лежать тут. В церковь ехать ему незачем. А гостей спровадим побыстрее.

— Да что ты, дочка! Как можно оставить его одного дома? А если он что-нибудь натворит?

Николетт решительно покачала головой.

— У него тихий припадок, я уже отличаю. Буянить точно не будет. Детей заберём с собой, а с ним оставим слуг.

Так и сделали. Николетт сказала гостям, что Окассен заболел. Конечно, они переглядывались понимающе, особенно родичи, но она старалась не обращать внимания.

Крещение прошло прекрасно. Малыш даже не заплакал, а когда крёстная мать, Одилия, понесла его от алтаря, громко загулил, вызвав у дам улыбки умиления.

— Ну, это вам на счастливую жизнь, мессир Тьерри де Витри!— торжественно объявил Гюи, и вручил Николетт футляр с дюжиной серебряных ложек.

Все заахали, восхищаясь щедростью крёстного отца. Одилия тут же добавила от себя серебряный кубок, инкрустированный агатами. Николетт улыбалась подаркам, а на душе висела странная тяжесть. И увидев бегущую к церковному холму няньку Мари, Николетт сразу поняла—случилась беда.

— Мадам! — завопила девчонка. — Хозяин цыганку зарубил!

Нарядная толпа, чинно шагающая от церкви, разом остановилась. Николетт бегом бросилась к девчонке, за нею — Ролан и Альом.

— Объясни толком! — строго приказала Николетт. — Ты сама это видела?

— Мы не видели, как он её убивал,— задыхаясь от быстрого бега, ответила девочка.— Но цыганка лежит на дороге, вся изрубленная, и топор там же валяется.

— А где мессир Окассен?— спросил Альом.

— Он спит, а постель у него вся в крови.

— Я говорил!— гневно закричал Ролан.— Я предупреждал, что он натворит бед!

— Как же вы его выпустили?— растерянно спросила Николетт, прижимая ладони к вискам.— Почему недосмотрели за ним?

— Овцы вышли из овчарни, мы все пошли загонять их. Может, он в это время выбежал через чёрный ход.

Когда нарядная толпа окружила труп, лежащий на дороге, Николетт поняла, что ошибалась. Она-то подумала, что убийство совершила Урсула, чтобы отомстить цыганке и свалить всё на Окассена. Но тело было изрублено так жутко, как ни одна женщина не сможет. Цыганке нанесли не менее шести ударов. Череп обратился в кашу, левая рука висела на одной жилке.