Николетт встала, подала тарелку с нарезанным мясом Окассену и ушла в кухню. Там оставалась одна Урсула. Сжавшись в комок, она сидела на ларе и тихо всхлипывала.

— Будет тебе, — ласково сказала Николетт и обняла подругу за плечи. — Я не верю в эту чушь. Умойся и ступай за стол.

— Не хочу, — бессильно прошептала Урсула. — Спасибо, Николетт. Ты такая хорошая!

И она снова залилась слезами.

Вернувшись в трапезную, Николетт увидела там цыганку, лихо отплясывавшую с бубном.

— Кто её позвал? — спросила Николетт у Мелинды.

— Кажется, Альом. Она забавно пляшет, а ещё обещала нам погадать.

Николетт села справа от мужа, чтобы Гюи был подальше.

— А эта цыганка смахивает на Урсулу, — негромко сказал Окассен. — Вдруг наколдует ещё чего-нибудь похуже?

— Вовсе она не похожа на Урсулу, — возразила Николетт.

Тут цыганка закончила плясать и начала всем по очереди делать предсказания. В сущности, это была обычная житейская чепуха — дорога, младенец, деньги. Глянув на Гюи, она нахмурилась и сказала неприязненно:

— Ты дурной человек, кровь у тебя на руках

— А как же ещё? — нахально засмеялся он. — Я ведь воин!

Когда дошла очередь до Николетт, цыганка улыбнулась во весь рот.

— Тебе, красавица — большое горе, потом — большая радость, гость издалека.

Николетт задрожала, даже привстала с места. Окассен крепко сжал её запястье.

— А мне? — крикнул он. — Что предскажешь мне, ведьма? Судя по всему, гроб?

— Гроб всех нас ждёт в конце пути, — без тени страха ответила цыганка. — Но меня похоронят раньше, чем тебя. Ты долго проживёшь, хозяин!

Цыганка ушла, а застолье пошло своим чередом — ели, пили, горлопанили, смеялись. Маризи велели сыграть, и многие запели под лютню.

Окассен вышел из-за стола и, пошатываясь, направился на кухню. Урсула, лежавшая на ларе лицом к стене, вскинулась и посмотрела на него заплаканными глазами, злющими, как у потревоженной собаки.

— Что, сука, всё ревёшь? — с ненавистью спросил Окассен. — Обидно, что раскрыли твои козни? Сознавайся, это ты навела на меня чертей?

— Отстань от меня! — закричала она. — Ты чокнутый от рождения! Я в этом не виновата!

Он схватил её за плечи, стащил с ларя, зажал в угол. Занёс кулак, словно хотел ударить. Урсула удержала его руку.

— Не надо! Я сделаю, всё, что ты хочешь. Просто приказывай!

И сама стала расшнуровывать ему пояс. Окассен ударил её по руке.

— Думаешь, мне нужны твои паскудные ласки?

— Раньше тебе нравилось, — хрипло произнесла она.

Окассен схватил её за горло, и уже не ради угрозы, а по-настоящему, жёстко и страшно.

— Сними с меня свою чёртову порчу, вот что я приказываю! Слышишь, ты, шлюха?

Урсула даже хрипеть начала. Благо, в это время кто-то прошёл мимо дверей кухни, поэтому Окассену пришлось отпустить её.

— Скажи слава Богу, иначе я удушил бы тебя, гадина! — злобно пробормотал он.

Около полуночи гости, наконец, угомонились. Потом ещё целый час слуги убирали со стола и стелили постели. Когда Николетт, распоряжавшаяся всеми работами, добралась до своей спальни, ноги у неё гудели от усталости, глаза слипались сами собой.

Окассен был не то, чтобы сильно пьян, но язык у него заплетался.

— Ну, наконец! Я уж замучился ждать, пока ты уложишь всю эту ораву! — громко заговорил он.

— Тише! — зашипела Николетт. — Разбудишь малыша, он нам всю ночь спать не даст.

Она сняла платье, а заплетать волосы уже не было сил. Задула свечи и с наслаждением откинулась на прохладные подушки. Окассен тут же продвинулся к ней и одним махом задрал на ней рубашку.

— Сейчас? — возмутилась она.

— Тебе ведь уже можно, — стягивая с себя рубаху, ответил он. — А у меня адский стояк, просто подыхаю, смотри сама.

— Фу! Разговариваешь, как конюх, — с отвращением сказала Николетт. — И пьяный к тому же.

— Ну, прости, у меня уже терпения нет — восемьдесят семь дней тебя не трогал, — сказал он и, схватив Николетт за щиколотки, забросил их к себе на плечи.

— Ты что, считал дни?

— Ну, да! — ответил он. — Я всегда считаю. Дождаться не могу, когда кончится эта чёртова пытка...

Одним сильным толчком он ворвался внутрь. Николетт вскрикнула:

— Потише, больно же!

Но Окассен, кажется, и не слышал её — захлёбывался страстью, лихорадочно дышал, мчался на бешеной скорости, наполняя тело Николетт напряжением и болью.