— Серафина Макаса, — прошептала она наконец. — Мне нужно к Дюпону. Срочно.

Имя, сказанное ею, произвело эффект. Старший солдат прищурился, чуть склонил голову набок, оценивая взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на узнавание, но без явного выражения.

— Откуда ты идёшь? — спросил он, всё ещё спокойно, но теперь голос стал внимательнее, чуть мягче.

— Из Кинганы, — ответила Серафина, выпрямляясь на том внутреннем стержне, который ещё не был сломан дорогой, голодом и страхом. — Мои родители... — она замялась, — семья Макаса. Они в опасности. Я должна видеть Дюпона.

Солдат переглянулся с товарищами. Те молча кивнули. В этом кивке было больше доверия, чем могли дать слова.

— Следуй за мной, — сказал старший.

Он не предложил ей воды, не поддержал под руку — не потому, что не хотел помочь, а потому, что понимал: её путь должен быть пройден ею самой. Они вошли в город по главной улице. И на каждом шагу Серафина видела подтверждение того, что здесь шла своя, особая война — не столько против врага снаружи, сколько против хаоса внутри. На улицах не было торговцев, не было крикливых зазывал. Не было пьяных на порогах, не было ленивых разговоров у стен.

Были патрули. Были укрепления из мешков с песком. Были ровные ряды мужчин и женщин, обученных, натренированных, готовых в любой момент превратить город в крепость.

Сквозь узкие улочки, пересечённые баррикадами, под взглядами часовых, стоящих на каждом перекрёстке, Серафина двигалась всё ближе к сердцу города — туда, где располагался штаб Дюпона.

Здесь, в Вилль-Роше, всё было подчинено единой цели: выстоять.

Дома, ещё недавно обветшалые, были превращены в казармы, склады, медпункты. Окна закрыты мешками с песком, ставни укреплены металлическими щитами. Везде пахло железом, потом, пылью и оружейной смазкой — смесью, которая теперь стала ароматом выживания.

Люди, которых она видела, были сосредоточены и молчаливы. Потому что знали цену слов в мире, где каждый день мог стать последним.

Штаб располагался в здании бывшего муниципалитета — массивном, с облупившимися стенами, но всё ещё державшемся крепко. У входа стояли двое — ветераны по взгляду, по осанке, по тому, как держали оружие.

Солдат, сопровождавший Серафину, коротко переговорил с ними. Те бросили на неё внимательные взгляды, не останавливаясь на измождённом лице, на порванной одежде, на следах усталости и боли — они искали другое: намерение. И, судя по кивку одного из них, нашли.

— Жди здесь, — сказал сопровождающий. — Я доложу.

Серафина осталась у входа, чувствуя, как накатывает волна слабости, но удерживая себя — потому что знала: сейчас начинается главное. Ибо каждый её шаг сюда был не только бегством. Это был путь к тому, чтобы наконец бороться.

Комната для переговоров в новом штабе Дюпона была обставлена по-спартански: стол из тяжёлого дерева, несколько стульев, карта региона на стене и единственный предмет роскоши — спутниковый терминал с закреплённой панелью связи, блиставшей чистотой среди общей запылённости.

Когда вызов поступил, воздух в комнате словно стал гуще, тяжелее, и все присутствующие — офицеры, связисты, охрана — обменялись короткими взглядами, в которых читалась напряжённая готовность к тому, что за этой связью стояло не только предложение, но, возможно, и начало новой фазы войны.

Дюпон подошёл к терминалу неспеша, зная заранее, кто будет на той стороне.

Он не стал садиться: стоял, крепко уперевшись руками в край стола.

На экране вспыхнул силуэт. Нечёткое изображение, полосы помех — спутниковая связь в этих условиях не могла быть идеальной, но искажённый контур был узнаваем: широкие плечи, высоко посаженная голова, резкие черты лица, в которых прежняя харизма генерала Н’Диайе теперь уступала место чему-то более тяжёлому, почти хищному.

— Дюпон, — голос Н’Диайе прорезал помехи, тяжёлый, как натянутый канат. — Рад, что ты вышел на связь. У нас есть вопросы, которые нужно обсудить между взрослыми людьми.

Дюпон молчал. Он ждал. Ждал, чтобы дать понять: разговор начнётся тогда, когда он сочтёт нужным.

Н’Диайе, после короткой паузы, перешёл к сути.

— Ты человек разумный, Дюпон, — продолжил генерал, чуть склонившись вперёд, словно его слова могли пробить сквозь экран ту дистанцию, которая лежала между ними.

— Ты понимаешь, что в нынешней игре у одних будет будущее, а у других — только воспоминания. Я предлагаю тебе место среди первых.

На экране вспыхнуло краткое прерывание сигнала, изображение дёрнулось, но голос Н’Диайе оставался чётким, настойчивым.

— Всё просто, — сказал он. — Ты сдаёшь рудники. Оставляешь шахты. Переводишь контроль на нас — на правительство, которое будет признано. Взамен ты получаешь портфель министра обороны в новом кабинете. И не только это.

Он сделал паузу, изучая лицо Дюпона.