— Ты получаешь фонд в Лондоне. Легальный. Несколько миллионов. Хочешь — уйдёшь потом на пенсию. Хочешь — останешься командовать армией. Все дороги будут открыты.

За его спиной кто-то — едва уловимый силуэт в полутени — подал жестом подтверждение, мол, всё уже согласовано, всё уже гарантировано.

Н’Диайе улыбнулся. Эта улыбка была холодной, выверенной, без искренности - тщательно отрепетированная маска на лице, натянутом за годы войн и сделок.

— Подумай, Люк, — сказал он, впервые произнеся имя Дюпона так, словно между ними стояли не кровь и смерть, а старая, хорошая дружба. — Подумай, сколько смертей ты можешь избежать, выбрав сторону тех, кто уже победил.

На другом конце провода Дюпон всё ещё молчал. И в этом молчании было не согласие и не сомнение. В этом молчании было что-то гораздо более тяжёлое.

Когда Дюпон наконец заговорил, его голос был таким тихим и ровным, что он, казалось, не преодолевал расстояние, а заполнял пространство вокруг, тяжело, неотвратимо, как вода медленно наполняет разлом в скале.

— Ты говоришь о будущем, — произнёс он. — Но твоё будущее уже написано. И написано не здесь.

На экране лицо Н’Диайе слегка напряглось. Не испуг, нет, скорее, раздражение человека, который рассчитывал на торг, а вместо этого получил приговор.

— Я видел деревни, — продолжал Дюпон, не повышая голоса. — Видел, что оставляют после себя твои солдаты. Что делают твои наёмники. Женщины на кольях. Сожжённые младенцы. Старики, растоптанные в пыли. Это не война за свободу. Это бойня ради власти.

Люк говорил спокойно, без гнева, без показной ярости — так говорит человек, который давно уже взвесил все факты и вынес решение.

— Ты не освободитель, генерал. Ты мясник. И хуже того — ты предатель.

На экране лицо Н’Диайе напряглось ещё сильнее, зрачки его сузились.

— Ты продаёшь эту страну тем, кто заплатит больше. Ты меняешь одну цепь на другую, только теперь твои хозяева сидят не в Париже, а в Лондоне.

Тишина, последовавшая за этими словами, была тяжелее всех угроз и всех выстрелов, прозвучавших на этой земле за последние месяцы.

Генерал молчал несколько долгих секунд, тяжело дыша, будто каждое слово, произнесённое Дюпоном, оставило в нём невидимую, но болезненную трещину. Он склонился ближе к камере, и его лицо на экране стало больше, резче. Н’Диайе давил своей яростью, одним своим взглядом.

— Ты совершаешь ошибку, Дюпон, — произнёс он медленно, каждое слово словно скребло горло. — Я предлагал тебе выбор. Я давал тебе шанс быть среди победителей. Теперь ты будешь среди тех, о ком забудут ещё до того, как остынет их кровь.

Голос его стал ниже, тяжелее, насыщенный той угрозой, которая не нуждается в подробностях.

— Ты и все, кто последует за тобой, будете уничтожены. Медленно. Больно. Так, чтобы каждый, кто ещё мечтает о сопротивлении, знал цену неверности.

Дюпон выпрямился, сложив руки за спиной. На его лице не было ни страха, ни презрения, ни даже злости. Только холодная решимость.

— Ты не бог этой земли, Арман, — сказал он тихо, почти устало. — Ты всего лишь ещё одна грязная страница в её книге. И когда её напишут до конца, тебя в ней не будет.

И, не дожидаясь ответа, не слушая больше угроз, не позволяя больше яду капать в пространство между ними, Дюпон протянул руку к терминалу и отключил связь.

Экран погас.

Комната наполнилась тишиной, в которой звучало только одно: война шла теперь не за власть и не за ресурсы. Она шла за душу этой земли. И ставка в ней была слишком велика, чтобы её можно было измерить деньгами.

Кабинет был залит тусклым светом керосиновой лампы, которая стояла на углу стола и отбрасывала дрожащие тени на потрескавшиеся стены.

Дюпон сидел за столом, но, когда Серафина вошла, он сразу поднялся. Девушка шла к нему, шатаясь. Её глаза были широко раскрыты, в них плескалась такая глубокая усталость, что даже у видавших всё людей могли бы задрожать руки.

Люк хотел было потянуться к ней — но, когда его ладони едва коснулись плеч, она вырвалась, резко, будто бы обожглась.

— Не смей! — выкрикнула Серафина, голосом, в котором не было ни привычной мягкости, ни той кроткой силы, что раньше пряталась за её словами.

Она отступила на шаг назад, вцепившись руками в край стола, ища в этом предмете опору, которую уже не могла найти в людях. Дюпон замер. Он видел истерику тысячи людей — на улицах, в подвалах, на полях сражений — но никогда ещё не видел истерики такой, в которой боль была не криком, а ножом, медленно, безжалостно вонзающимся в плоть.

— Ты ничего не сделал! — выкрикнула измученная девушка, задыхаясь от слов, которые теперь рвались наружу, как волны через прорванную плотину. — Ты сидел здесь! За своими стенами, за своими картами, за своими приказами! А там — там гибли люди, которых ты должен был защитить!