Его лицо не выражало ни радости, ни торжества. Только холодную, непоколебимую решимость. Когда он начал говорить, его голос был твёрдым, глубоким, отдающимся в груди каждого, кто стоял перед ним, словно глухой удар барабана войны.

— Народ Флёр-дю-Солей, — произнёс он, и в его речи не было ни капли сомнений, ни одной фальшивой ноты, будто каждое слово было выточено из самого камня, — сегодня мы открываем новую страницу в истории нашей страны. Сегодня мы освобождаемся окончательно — от оков колониализма, от изменников, от тех, кто десятилетиями продавал нашу землю чужакам.

Толпа молчала. Никто не аплодировал. Никто не кричал лозунгов. Стояли, опустив головы, глядя в землю, наивно пологая, что она могла дать ответы на вопросы, которые никто не осмеливался задать.

Генерал поднял правую руку, как древнеримский трибун, призывающий к клятве.

— Отныне я, Арман Н’Диайе, беру на себя всю полноту власти в Республике Флёр-дю-Солей, — сказал он, каждое слово медленно высекая в воздухе, как ударом молота по раскалённому железу. — Я учреждаю Временное Правительство Национального Спасения.

Он сделал паузу, позволяя этим словам проникнуть в сердца тех, кто ещё пытался держаться за иллюзии.

— Все органы власти будут реформированы. Все законы пересмотрены. Каждый, кто будет стоять против нового порядка, будет уничтожен без пощады.

Генерал шагнул вперёд, и в этот момент ветер взметнул полотно нового флага, чёрное с полыхающим золотым цветком, и на мгновение казалось, что само небо принимает его клятву. Но среди тех, кто стоял внизу, не было веры. Была только усталость и страх, предчувствие того, что самое худшее ещё впереди.

Генерал медленно обвёл взглядом собравшихся, и в этом взгляде, тяжёлом, холодном, было то спокойствие, за которым всегда скрывается самая безжалостная воля — воля уничтожать всё, что хоть на мгновение может усомниться в праве сильного вершить судьбы слабых.

— Враги народа, — генерал выдержал паузу, — объявляются вне закона. Имена этих предателей известны каждому из вас. Люк Огюст Дюпон, бывший офицер Иностранного легиона Франции, ныне глава контрреволюционных формирований, и Франсуа Нгама, бывший начальник Жандармерии, отказавшийся признать законную власть, — с этого дня подлежат немедленной ликвидации.

Толпа замерла.

— Каждый, кто укроет их, — продолжал Н’Диайе, — будет расстрелян без суда. Каждый, кто поможет им, — проклят вместе с их именами.

Он опустил руку. В этом жесте не было милосердия - только приговор.

Когда генерал ушёл с трибуны, ветер продолжал терзать чёрное знамя, на котором Цветок Солнца полыхал так ярко, что казалось: он уже не освещает путь, а сжигает всё вокруг до тла. Над площадью, над городом, над всей страной повисла тишина — тяжёлая, вязкая, предвестница новых, ещё более тёмных дней.

Документы, ставшие свидетельством одного из величайших предательств в истории Флёр-дю-Солей, не имели громких заголовков, не были украшены печатями с гербами или штампами министерств. Они были написаны на плотной бумаге, аккуратным, сухим языком юристов.

Их подписали в одной из старых вилл на окраине Мон-Дьё — за плотно закрытыми ставнями, за тяжёлыми шторами, под равнодушным взглядом англичан, для которых новая власть в Флёр-дю-Солей была всего лишь выгодным вложением капитала, очередной строкой в списке инвестиций.

Суть соглашений была проста, как удар дубины по черепу: все месторождения алмазов, золота, редких металлов, а также ключевая инфраструктура по их переработке переходили под контроль консорциума британских корпораций, действующих через сеть подставных компаний. Формально — в интересах развития страны. Фактически — в обмен на беспрецедентную политическую и военную поддержку режима Н’Диайе.

Контракты предусматривали создание «смешанных предприятий», где контрольный пакет принадлежал иностранным партнёрам. Лишь малая доля доходов — ничтожная по сравнению с реальными прибылями — должна была поступать в бюджет новой республики. И то — после вычета всех "расходов на восстановление", которые определялись самими корпорациями.

За красивые фразы о «стратегическом партнёрстве» и «возрождении экономики» скрывалась простая истина: страна продавалась оптом, вместе с людьми, землёй, водой и воздухом. И те, кто сидели за столом переговоров, знали это. И всё же подписывали. Потому что власть дороже Родины.

На этих встречах не велись длинные переговоры. Англичане были людьми немногословными: они приносили папки, показывали цифры, озвучивали условия, которые не подлежали обсуждению, — и наблюдали за тем, как полковники и министры, поставленные Н’Диайе на ключевые посты, медленно, с кислым выражением на лицах, но без сопротивления, ставили подписи внизу страниц.