Это же она… Это же она про Веса! Урода! Это же он ее убивал! Сука… Почему я не могу его убить, блядь? Почему? Хотя, стоп… Почему это не могу? Могу!

Я встаю, и, видно, на моей морде отчетливо читается вполне очевидное намерение, потому что Вася торопливо подскакивает, ее ноутбук, с которого она нам и запускала песню, подпрыгивает.

— Леша! Леша, стой! Ну что ты? — она повисает на моей шее, такая встревоженная, отчаянно напуганная, — это же уже давно в прошлом! И, поверь, все не так жутко было… Ну, то есть, в моменте мне казалось, что жутко, но сейчас вот вспоминаю… Он меня не бил, не мучил… Даже сексом со мной не занимался! Не принуждал… А это все… Это так… Эмоции. Гипертрофированные.

— Какие? — я стою, не в силах двинуться с места, потому что тонкие ручки удерживают вернее, чем надежный замок, который шустрый Лисяра успел закрыть на ключ, чтоб меня тормознуть на пути к справедливой мести.

— Ну… Чрезмерные, понимаешь? Яркие излишне. Так бывает… Зато они хорошо потом продаются. Люди любят эмоции… Особенно такие вот… Живые.

Она шепчет мне это все, успокаивающе поглаживая по щеке тонкими взволнованными пальчиками, Лис стоит у двери, типа, надежно закрыв ее не только замком, но собственной жопой. Хотя, если бы не Вася, ни один замок и ни один полудурок меня бы не удержали…

Но Вася… Вася — это орудие массового поражения.

— И чего? Ты сама все это раскрутила? — Лис, поняв, что угроза ушла, отлипает от двери и идет к нам, ревниво косится на все еще прижимающуюся ко мне Васю, но не пытается ее отлепить. Понимает, что я пока еще очень сильно не в себе. Он, так-то, тоже очень неспокоен, но в руках себя держит. В отличие от меня.

Меня до сих пор колотит, стоит лишь представить, что довелось пережить моей маленькой девочке за эти пять лет… Если она такое писала! Это же пиздец, как душу рвет!

— Нет, конечно, — улыбается Вася, — сама бы я еще три года тыркалась! А это… Мы с Ирой нашлись чисто случайно… Это… Ну, помните ту певицу, с которой я выступала? Дуэтом пела песню про последний троллейбус? Ну вот… У нее уже был раскрученный канал на ютубе. Я сначала ей песни давала свои, она их пела. И как-то пошло все. Мне отчисления авторские начали капать. А потом она помогла мне с созданием своего канала. Объяснила всякие подводные камни, монетизацию и прочее… И я стала выкладывать то, что не могла отдать ей… Или продать другим исполнителям.

— А ты еще и другим продаешь? — удивляюсь я масштабам.

— Ну да, — пожимает она плечами, — у меня заказов много… Расписано все на пару месяцев вперед… Кстати, уже дедлайны…

— А кто покупает?

Вася называет несколько имен, которые мне вообще ни о чем не говорят, но у Лиса все больше вытягивается морда:

— И этот тоже?

Вася кивает, улыбаясь его удивлению.

— Охереть… Малышка… Но это же очень большие бабки!

— Ну… Не то, чтоб большие… Но да, я уже больше года вообще никак от Тошки не завишу.

Меня коробит, что она Веса все еще Тошкой зовет. Отдает это опять нежным, блядь, детством на двоих. У них с Весом это детство есть, воспоминания общие, память, все такое… И он это все похерил, урода кусок. Ему такое счастье выпало, такая удача привалила! А он все просрал…

И чуть мою девочку не замучил! Блядь…

Убью, все же.

Реально, похер на Большого, его планы и обещания. Ну не должен этот мразота жить! И воздухом дышать! После всего, что он сделал!

Вася, на интуиции чувствуя мое настроение, снова тревожно сдвигает брови и касается моей щеки, успокаивая.

— Блядь… — Лис валится на спину, все еще находясь под впечатлением от услышанного, — малышка… Да ты — звезда! Я не думал никогда… А ведь сколько раз слушал! Слушай… А “Колесо судьбы”?

— Моё, — кивает Вася, — одно из первых, что я Гуру продала.

— Бля-а-а-а… Камешек, малышка наша — уникальная просто!

— Я и без того знаю, — пожимаю я плечами.

— Да не! — Лис волнуется, — эта песня била все рейтинги! Ты не помнишь ее, что ли? Два года назад?

— Я два года назад другие песни слушал, — сухо напоминаю я Лису о реалиях нашей жизни, — а ты, походу, загорал там у себя, да? Курорт был, мать твою?

— Ага, — усмехается Лис, — вон, глянь, шрам под татухой… Как раз на курорте и словил. И потом два месяца в больничке отдыхал. Вот там реально курорт был… И девочки-медсестрички обожали эту песню.

Тут он замолкает, кидает на Васю осторожный взгляд, и я понимаю по шкодливой морде, что девочки-медсестрички не только эту песню обожали, но и одного очень активного Лисенка.

Осуждать не могу, сам не монахом жил все эти годы.

Но сейчас вспоминать тошно. И ему, судя по красной роже, тоже.