Но Таргус, если захочет, сможет переехать в любую другую Промзону: организовать спецрейс — это дело пары дней.

— Я готов! — спустился Карл Готфрид, также надевший кирасу и вооружившийся двумя револьверами.

— Отлично, — улыбнулся бывший император. — Иди к стрельбищу, а я догоню. Нужно освежиться.

Он вошёл в туалет, справил нужду и направился к западному входу.

Но он сделал лишь четыре шага по твёрдой поверхности, а пятый его шаг ступил на воздух. Багровое сияние Разлома осветило его, а затем он ощутил свободное падение…

/Неизвестное место, неизвестное время/

В поглощённом тьмой полуподвальном помещении раскрылся мерцающий багровыми всполохами Разлом Бездны.

Раскрылся он очень близко к потолку, поэтому его «пассажир» вывалился с приличного расстояния, но прямо на картонные ящики с неизвестным содержимым.

— В Орк тебя, Бездна… — просипел Таргус, больно ударившийся об ящики, посыпавшиеся на пол.

Как он здесь оказался? Это вопрос всех вопросов…

//Римская империя, провинция Лаций, Промзона V , 9 марта 1777 года//

— Отец, ты долго? — вернулся Готфрид во дворец. — Отец?

— Я здесь, сын, — вышел отец из смежного коридора.

Выглядел он практически так же, но как-то не так…

Будто что-то неуловимо изменилось. Выражение лица будто какое-то иное.

— Ты идёшь? — спросил Готфрид.

— А, да, иду, — рассеянно ответил бывший император Карл Петер I.

— Что-то случилось? — нахмурился Готфрид.

— Нет, всё в порядке, — покачал головой отец. — Хотя знаешь, да… Что-то я чувствую себя не очень хорошо…

— Не очень хорошо? — напрягся уже действующий император Римской империи.

За всю свою жизнь он вообще никогда не видел, чтобы отец чувствовал себя «не очень хорошо».

— Наверное, съел что-то не то… — ответил отец.

— Но ты же на твоей «диете», — ещё сильнее напрягся Готфрид.

Отец начал злоупотреблять штруделями с вишней и клубникой, ради которых в каждом дворце устроены масштабные оранжереи, но вовремя обнаружил проблему и сел на некую «особую диету». Он ничего не ел со вчерашнего дня…

«Может, он что-то чувствует?» — подумал Карл Готфрид.

— Лучше бы мне… — начал отец.

— Но ты же обещал, — скорчил обиженную гримасу новый император.

— Ладно, хорошо, — кивнул отец. — Идём.

— Мы недолго! — заулыбался Готфрид. — Постреляем по мишеням, а потом я поеду скорбеть по тебе, ха-ха-ха!

Отец лишь слабо улыбнулся.

Он стал бледнее…

— Итак, что мы делаем? — спросил он, когда они дошли до огневого рубежа.

— Стандарт же, папа, — пожал плечами Готфрид. — Запускай механизм, а я заряжу револьверы. Могу и твои, если хочешь.

— Да, давай, — кивнул отец и положил свои револьверы на стол.

«Да что с ним?!» — достиг следующей ступени напряжения Готфрид. — «Никогда не оставляй оружие без присмотра, где и с кем бы ты ни находился!»

Он зарядил свои револьверы.

Отец начал неоправданно долго возиться с приводами мишеней.

«Может, его хватил удар?» — спросил себя Готфрид. — «Да, он выглядит очень молодо для своих лет, но может, внутри он молод совсем не так, как снаружи?»

Наконец, отец справился с механизмами и привёл мишени в движение. Он выставил скорость «4», поэтому, наверное, пришлось бы попотеть, если бы не…

— Ты ошибся, — холодным тоном произнёс Готфрид, держащий револьверы наготове.

— В чём я ошибся? — спросил отец.

— Ты стал слишком стар и беспечен, — продолжил новый император. — Сам не следуешь своим же правилам, а нас ругал… Ты оставил оружие без присмотра и ушёл безоружным.

— К чему ты это? — напрягся отец.

— Ничего личного, папа, — вздохнул Готфрид с сожалением. — Это должно было произойти через несколько дней, когда ты бы окончательно расслабился. Увы, но у Римской империи может быть только один император.

— Ах ты, щ-щенок… — начал отец.

Готфрид выстрелил. Пуля попала ему прямо в лоб, но этого было недостаточно.

Он слышал, что когда отца пытались убить мятежники, пуля не пробила ему череп и он выжил, пусть и страдал от контузии. Возможно, слухи об ангельском происхождении отца не лишены почвы…

Готфрид сделал ещё три выстрела в голову, а затем два в шею.

И только после этого он подошёл поближе и посмотрел на окровавленное лицо своего отца.

— Мне жаль, — произнёс он и присел перед ним на корточки. — Прости меня, папа…