Мне стало всё равно.

Вдалеке, среди всей этой чинной толпы родственников и друзей, начал нарастать приглушённый шёпот. Кто-то вздыхал, кто-то деловито сочувствовал, кто-то рассуждал о потере «великого человека» или расточал дежурные утешения. Слова, как мыльные пузыри, лопались, едва долетая до меня, оставляя после себя лишь едкое раздражение.

Я пыталась держать себя в руках, отстранённо наблюдать за этим спектаклем фальшивой скорби, пока кто-то не приблизился ко мне, разрывая мой внутренний барьер.

Тётя Милдред, двоюродная сестра моего деда, стояла передо мной, вся излучая тусклое свечение заботы. Её лицо было настолько безупречно накрашено, что казалось, будто она готовилась не на похороны, а на званый вечер. Губы — ярко-красные, как в рекламе старых помад, театрально поджимались, пытаясь изобразить скорбь.

«Чёртова сука, ты даже не удосужилась сделать вид, что тебе не всё равно на его смерть».

Её голос был мягким, но с этим слишком знакомым оттенком тревоги, как будто она заранее знала, что я не поверю ни единому слову.

— Агнес, милая, ты ведь помнишь, что Уильям всегда хотел, чтобы ты была спокойна и верила в себя? Он всегда гордился тобой. Ты не одна, мы все здесь, рядом с тобой.

Мне хотелось рассмеяться, но смех застрял где-то в груди. Эти слова, как и все другие, даже не касались меня по-настоящему, но я не могла просто сказать это вслух, не могла выбросить их фальшивые утешения. Я лишь безразлично кивнула и едва слышно прошептала:

— Спасибо.

Тётя Милдред, должно быть, почувствовала моё замешательство, но, конечно, ей не пришло в голову, что мне нужно что-то совершенно иное — не сладкие фразы, а молчание. Однако она, как в сценке, продолжала своё напыщенное представление, словно боялась упустить эту возможность покрасоваться своей «заботой»:

— Ты сильная, Агнес. Ты справишься. Уильям всегда говорил, что ты умная и справедливая, и точно найдёшь в себе силы, чтобы двигаться вперёд.

На этом месте мне захотелось развернуться и уйти. И тут тётя, со вздохом, почти торжественно, произнесла ещё одно из своих неуместных «утешений»:

— Ты ведь не одна. У тебя есть Дэвид. Он твой муж, он поддержит тебя, милая.

«Какого чёрта? Да он не муж, а холодный, бесчувственный кусок дерьма. Стоит тут рядом, но, по сути, его будто бы и нет — разве это можно назвать поддержкой?». Внутри я сдерживала ярость, но уже чувствовала, как закипаю от гнева.

Он держался как можно дальше, отстранённо, будто бы на мне висел ярлык прокажённой, вся его «близость» была жестокой издёвкой. Его взгляд и не думал касаться меня — он уже говорил с каким-то приятелем, явно поглощённый этим разговором куда больше, чем всем происходящим.

Я больше не могла врать себе, что между нами может быть хоть что-то настоящее.

— О, да конечно, — сказала я тихо, почти шёпотом. Тётя Милдред, не заметив, как меня корёжит изнутри, ещё немного постояла рядом со мной, прежде, чем уйти, продолжая свои сентиментальные речи.

Я снова перевела взгляд на надгробие и не могла поверить, что это действительно конец. Уильям Хантли был мёртв, и всё, что от него осталось, это гроб, покрытый цветами.

Похоронная церемония подходила к завершению, и, когда гроб медленно погружали в землю, воздух словно замер — казалось, что вместе с ним закапывают последние обрывки моей прежней жизни.

Люди стояли полукругом вокруг могилы, молчаливые и сосредоточенные, пока земля неторопливо оседала, закрывая его навсегда. Тяжёлые горсти влажной земли падали с приглушённым стуком, каждый удар словно гвоздь в крышку воспоминаний, которые больше никогда не вернутся.

Лишь когда могильный холм принял свою окончательную форму, окружающие начали медленно отходить, разделившись на небольшие группы.

Я осталась стоять одна, будто прикованная к этому месту, смотря на надгробие, не обращая внимания на потоки дождя, лившегося принизывающими, металлическими струями, равнодушными к моему горю.

И вдруг, тот гнев, что клокотал во мне всю церемонию, словно последний огонь жизни, начал медленно угасать. Вода смывала его, капля за каплей, пока от него не осталась только тусклая искра.

Я опустилась на корточки перед могилой, не обращая внимания на мокрую землю, впитывающуюся в подол моего траурного платья. Ладонь сама собой скользнула по надгробной плите.

Он ушёл. Ушёл навсегда, оставив меня среди обломков надежд и иллюзий, которые теперь казались не более чем детскими фантазиями. Мне некому было сказать это вслух, некому было обратиться, чтобы разделить хоть крупицу моего горя.

— Миссис Эванс, — раздался приглушённый голос позади меня. Я медленно обернулась и увидела Виктора, нашего водителя, стоящего чуть поодаль. На его лице можно было прочитать лёгкое смущение и непонимание. Вероятно, он чувствовал, что должен выразить сочувствие, но не знал, как это сделать.