Их пыл не стихал и после ухода со сцены – иную приходилось отливать, удерживать, читать над нею заклинания, вливать в рот расслабляющие снадобья; иначе богини не отпускали измождённых танцовщиц из своей власти. То же творилось с танцорами-юношами. Не люди представляли на площадке вечную историю любви, смерти и воскресения – сами боги являли людям свои победы и страдания.

И толпы внимали в оцепенении, взрываясь то воплями горя, то оглушительным радостным криком. Сотни тысяч глаз держали сцену в огненном кольце, дышали одним дыханием с нею.

В четвёртый день, когда Ра в образе Атума ушёл на закат, и синяя вечерняя тьма окутала Хет-Ка-Пта, паломники обступили священный водоём, где чернел квадрат плавучей сцены.

Заполыхали факелы; люд гудел, недоумевая – как в такой темени увидеть действо? Скопление народа пятилось, топталось, чтоб не надавить на солдат, ограждавших мостки и проходы к сцене.

Тут случилось чудо! Рабы храма подожгли на помостах корзины со смолистыми дровами, а служители с натугой повернули на осях громадные, в два роста, вогнутые чаши. Зеркальная медь вспыхнула, отразив свет пламени, с шести сторон бросила его потоками на сцену – и та озарилась сиянием, словно днём!

– Силён Гор! Высок Гор! Он предстаёт перед Девятерицей богов и выходит, торжествуя! – пронеслись крики глашатаев над толпой, упоённой великолепием. – Птах создал сие руками Имхотепа для славы и величия царя грядущего!

Исида и Нефтида вошли в сияние, где исчезали тени – в образах самки коршуна и соколицы, а духи города Пе явились из-под настила, воздушно и скорбно танцуя неизбывную печаль, истязая себя, вырывая свои волосы. Богини обходили круг, где возлежала мумия Осириса – недвижимая, цвета смолы, с окаменевшим ликом-маской.

– На ночной охоте, брат мой, муж мой, изрубил тебя Сетх на четырнадцать частей, – пела Исида, сбросив одежды и скользя ладонями над бездыханной мумией. От стона её лились слёзы у всех, от берега пруда до самых последних рядов.

– Я искала тебя, собирала тебя по болотам и рекам. Я слепила мужество твоё, освятила его, прирастила к холодному телу. Я умастила тебя благовонными маслами, сделала нетленным. Я знаю слова силы, милый брат мой, муж мой!..

Это ласки или священнодействие? И то, и другое. Пальцы её двигались по груди Осириса, по бёдрам, уста припадали к его животу.

– Вот, я колдую над тобой, я совершаю заклинания, чтобы вернуть в твои ноздри дыхание жизни. Проснись. Пробудись и возьми меня.

Что это? Мумия пошевелилась! Жуть и холод, жар и трепет! Осирис медленно стал поднимать руки, приглашая сестру и жену в объятия. Она невольно отпрянула, страшась плодов свого колдовства, но влечение сильнее – забыв страх, Исида призывно потянулась к нему.

– Я – перед тобой, я твоя. Груди стоят торчком на моём теле. Мой рот слаще винограда. Моё дыхание – мирра душистая.

Он встал в полный рост – мертвенно-тёмный, смоляной, с чёрными тенями в глазницах. Скованным, тяжким движением он устремился к любимой – и каждый новый шаг был легче прежнего, плавней, невесомей. Осирис оживал, грудь его расширялась, члены тела становились гибкими и мощными.

Нагие и прекрасные, брат с сестрой играли в танце, завораживая всё вокруг. Солдаты нарушили строй; зрители онемели.

– Я горю тобой. Ты мой желанный, – пела, манила Исида, нежными ногами обходя смертное ложе. Осирис стремился за нею, ловкими и хищными движениями загоняя милую к возвышению, где он недавно лежал, подобно камню. Она притворно ускользала, замирала, поднимаясь на носочки, а он настигал – и, наконец, взял её за руки. Казалось, её вздох наслаждения слышен повсюду.

– Оставь мне сына, чтобы он приносил жертвы твоему Ка и отомстил за тебя.

Подхватив Исиду, словно пушинку, Осирис распростёр её на ложе и, как летучий дух, вознёсся следом – муж в облике парящей тени.

Человек не в силах владеть телом с таким совершенством! Каждый видел – он бог. Кто, кроме бога, может пробудить в богине вожделение?

Он словно открывал ключами своих пальцев тайники её пленительного тела. Она скользко изворачивалась, будто пойманная рыба; её пение лишилось слов и стало громче.

Богам не пристало смущаться людей, а людям ныне позволено насытится зрелищем их страсти.

Как от брошенного в воду камня, волны любовного неистовства накатывались на паломников и порождали шум вздохов, влажный плеск поцелуев, шорох снимаемых одежд. Свет шести чаш осиял плавучую сцену; тьма скрывала море предавшихся ласкам.