– До чего же занятно меняется порой наша жизнь, Берн, – сказал он небрежно. – Представляешь, я все еще могу вообразить будущее, в котором ты будешь жив завтра.

Берн презрительно фыркнул. На Кейна пахнуло мясом.

– Держись от двери подальше, тебе говорю.

Кейн чуть подался в сторону, чтобы видеть дверь из-за плеча Берна.

– От какой, от той, что ли?

Искоса он бросил насмешливый взгляд на Тоа-Сителя, потом протянул руку и легко постучал по груди Герцога двумя пальцами:

– Эй, Тоа-Ситель, помнишь, ты недавно говорил мне, что никогда не подойдешь ко мне на расстояние вытянутой руки?

Герцог ощутимо напрягся – он вспомнил скоропостижную смерть Крила в Монастырском посольстве. Этой секунды Кейну хватило, чтобы оттолкнуть его на расстояние вытянутой руки в сторону и проскользнуть между ним и Берном к двери.

Подбежав к двери, он обеими руками схватился за огромное кольцо Уробороса, поднял его, кряхтя от натуги…

– Кейн, нет! – вскрикивает позади него Берн, и в его голосе Кейн слышит страх, причем такой искренний, что поневоле улыбается.

Ухмыляясь, он оглядывается через плечо: Берн и Тоа-Ситель стоят там, где он их и оставил, оба бледные, и одинаковым жестом протягивают к нему руки, словно и хотят остановить его, и боятся, как бы он не отпустил кольцо.

– Ты не знаешь… – говорит Тоа-Ситель хрипло, – ты не знаешь, что может быть внутри…

– Черт, – со смехом отозвался Кейн. – Вы прямо как дети малые. Ладно, расслабьтесь, я не буду стучать.

И он рванул на себя дверь.

Внутри пахло кровью, человеческим дерьмом, которое неоднократно смывали соленой водой, а еще смолой – в жаровне тлели древесные угли. Покой был просторным и таким высоким, что стены и потолок отражали шелестящее эхо шагов Кейна, и все же, когда Ма’элКот поднялся ему навстречу, комната как будто съежилась, в ней, казалось, не осталось уголка, до которого Император не мог бы дотянуться рукой, если бы пожелал.

– Кейн, входи. И закрой за собой дверь.

Кейн пожал плечами и оглянулся назад. Берн и Тоа-Ситель смотрели ему вслед со смесью благоговения, смутной тревоги и глубокой подозрительности.

Он подмигнул им и закрыл дверь.

Дверь за спиной Кейна захлопнулась, и комната загудела, словно гонг.

Ма’элКот двинулся ему навстречу, устрашающий, как грозовая туча:

– Я давно жду твоего возвращения.

На нем была накидка из тонкой сетки, которая закрывала его тело с головы до ног, – так малыш, решив поиграть в привидения, накидывает простыню себе на голову; к нижнему краю сетки были приторочены четыре крупных черных камня неправильной формы – они блестели, как гриффинстоуны. Под сеткой на Императоре не было ничего, кроме коротких кожаных штанишек в обтяжку – точно такие же он надевал под одеяние для ритуала Перерождения. Пот блестел на его захватывающей дух мускулатуре, как у бодибилдера, когда тот намажется специальным гелем; его борода и распущенные волосы впитали в себя столько пота, что с них текло.

– Мне нужны от тебя ответы, Кейн, – продолжал он без тени своего обычного, почти отеческого добродушия.

Если бы далекий раскат грома содержал в себе слова, отчетливо произнесенные и разрезанные паузами на смысловые части, то именно с ним был бы сравним бесстрастный, но в то же время угрожающий голос Ма’элКота.

– Паллас Рил – твоя любовница. И Паллас Рил – это Шут Саймон. – Император возвышался над Кейном, словно гора, грозящая камнепадом. Маска спокойствия на его лице дала трещину, когда жилы на его шее вздулись от напряжения. – Ты пожалеешь, что обманул Меня, Кейн.

Но Кейн не слышал его угроз. Не мог слышать. За спиной Императора на пропитанной кровью глыбе песчаника размером со стол лежала хрупкая обнаженная женщина, в которой для Кейна были сосредоточены все надежды и все смыслы.

Ее грудь была тиха. Ее раскрытые глаза безучастно смотрели на круг серовато-коричневого камня в потолке над ней. Связанные вместе руки были запрокинуты за голову, лодыжки тоже связаны, причем удерживавшие их веревки проходили через тяжелые железные кольца на полу. Ее драгоценное лицо покрывали синяки: их, а также мелких повреждений кожи было так много, что они почти сливались в одну большую рану. Кусок льняной ткани, некогда белоснежной, а теперь коричневой от запекшейся крови, местами еще влажно блестевшей темно-красным, стягивал ее грудь. Но взгляд Кейна сразу приковали ее глаза, о, эти глаза…

Широко открытые, они не мигали и не видели, и Кейну было совершенно все равно, что сделает с ним Ма’элКот.

Это мгновение, когда он стоял перед ней и не мог ни думать, ни дышать, длилось, как ему показалось, вечно. Даже сердце в нем замерло, жили одни глаза.

И вдруг, когда ее грудь медленно-медленно приподнялась, а потом так же медленно опустилась, для Кейна настал новый день. Он сам задышал вместе с ней, и все в мире снова обрело для него смысл.

– Но сначала, – сказал Ма’элКот, подойдя так близко, что Кейн почувствовал запах гнили в его дыхании, – Я хочу узнать, где ты был?

Кейн встряхнулся.

– А ты мне кто, мать, что ли? – ответил он насмешливо, как говорил с Берном.

Его спасла быстрота реакции: рука Ма’элКота еще только начинала движение, а Кейн уже сгруппировался и нырнул, так что тяжелая длань лишь наподдала ему сзади напоследок, но от этого удара он полетел по полу кубарем.

«Срань господня, – подумал он, откувыркавшись свое по металлическому полу и собираясь с мыслями, чтобы встать. – Кажется, у меня проблема…»

Ма’элКот прыгнул на Кейна, как кот на мышь, и, набрав полные горсти его черной кожаной туники, оторвал от пола и затряс, как терьер трясет крысу, чтобы переломить ей хребет. Все раны Кейна до единой завопили от такого обращения, их агонизирующий хор как будто прочистил ему мозг.