Машина остановилась в десяти шагах от слободы. Дверь скрипнула, и из неё вылез человек — невысокий, сутулый, в потёртой военной экипировке, который висела на нём, как на вешалке. Лицо его было бледным, будто никогда не видело солнца, а глаза — узкими, как щели в старых ставнях.

— Ваше сиятельство… — он поклонился, и поклон этот был каким-то слишком аккуратным, выверенным, будто многократно отрепетированным перед зеркалом. — Князь Старицкий просит вас на переговоры.

Я перевёл взгляд на Омут. Там, в глубине, что-то шевельнулось — большое, тёмное, будто сама ночь решила обрести плоть. Всего лишь на миг, а потом это огромное и тёмное снова пропало.

— Где? — спросил я коротко.

Человек в форме улыбнулся. Улыбка у него была ровная, бесцветная, как трещина на унитазе.

— Вон там, — он махнул рукой в сторону старой часовни на краю поля. — Он ждёт. Один. Без оружия.

Ермак фыркнул:

— Как же без оружия, если у него за спиной целая армия да ещё… это.

— Это — для порядка, — мягко ответил переговорщик. — А разговаривать князь любит начистоту. Он просил прийти именно вас, царевич. Сказал, что с вами можно договориться и меньше народа пострадает, чем если бы переговоры вести с царицей…

Я посмотрел на Ермака, потом на своих ведарей. В их глазах читалось то же, что и в моих — недоверие, осторожность, но и любопытство тоже.

Ловушка там? Или всё-таки дядька Андрей в самом деле хочет поговорить?

— Ладно, — я кивнул. — Идём.

Мы двинулись к часовне — медленно, не спеша, будто шли не на переговоры, а по берегу реки, покрытой первым тонким льдом.

Тропинка вилась, как змеиный след на песке — извилисто, с подвохом. Старые берёзы по сторонам скрипели ветвями, будто старухи, хихикающие за спиной. Их листья, пожелтевшие и прозрачные, как старая пергаментная бумага, тихо шелестели вслед.

— Если это ловушка, — прошептал Ермак, — то очень уж красивая.

Часовня стояла на пригорке, покосившаяся, серая, словно кость, вымытая дождями и опалённая солнцем. Её купол, когда-то сиявший позолотой, теперь потемнел и покрылся сеткой трещин.

Дверь была приоткрыта. Из щели лился тёплый, дрожащий свет — неяркий, как свеча в руке умирающего.

Я остановился в трёх шагах. Так, на всякий случай.

— Великий князь Андрей Иванович Старицкий! — крикнул я. — Царевич Иван Васильевич, просит вас выйти наружу. Извольте выйти, дядя, поболтаем на свежем воздухе!

На мой зов скрипнул пол, а потом раздались тяжелые шаги. Через несколько секунд дверь с жалостливым стоном открылась.

Князь Старицкий.

Он был широк в плечах, как медведь после зимней спячки, но двигался легко. Лицо — изрезанное морщинами, как карта автомобильных дорог.

— Племянник, Иван Василевич — сказал он. Голос у него был хриплый, будто каркал простуженный ворон. — Заходите, не бойтесь. Я ведь и правда один.

Я оглянулся. Поле вокруг было пустым, лишь ветер гнал по нему клочья тумана, как стадо белых овец. Стоящее в отдалении войско было недвижимым. Все ждали окончания переговоров. Люди были готовы как броситься в бой, так и развернуться. Война такое дело — никогда не знаешь, чем она может закончиться…

— Ладно, — кивнул я. — Но мои ребята останутся здесь, снаружи.

Старицкий усмехнулся. Его улыбка напомнила мне трещину на замерзшем Байкале, вроде небольшая, но знаешь, что под ней — пустота и холодная глубина.

— Как скажешь, — он отступил в тень. — Заходи. Поговорим… по-семейному.

Я переступил порог.

А за спиной Ермак тихо щёлкнул предохранителем.

— Что ж, дядя, — начал я осторожно, закрывая за собой дверь, — думаю, мы оба понимаем, почему оказались тут, лицом к лицу? Надеюсь, что наша встреча будет продуктивной…

Старицкий присел на старый дубовый стул, оперся руками о колени. В зале храма висела пыльная тишина, нарушаемая поскрипыванием половиц да приглушённым шумом ветра за окном. Хмурые лики святых смотрели со стен с немым укором, что мы их потревожили. И вместе с тем ощущалась тут какая-то благость. Островок спокойствия в океане боли и страдания…

Великий князь посмотрел на меня внимательно, словно пытался прочесть взглядом то, что накопилось внутри. Я не отводил глаза и победил-таки в «гляделках»

— Да, конечно понимаю, племянничек, — ответил великий князь низким голосом, полным горечи. — Ну прости уж меня старика, что пришлось вот таким вот макаром показаться твоей матушке, нашей любимой царице. Да только дело очень важное, не терпящее отлагательств…

— Так значит, — резко перебил я, пытаясь скрыть раздражение, — именно для этого важного дела нужно было взрывать дворцовый зал?

Старицкий снова поднял взгляд. И снова проиграл игру в «гляделки». Вздохнул с сожалением. Сколько знал своего дядьку — никогда не видел смеющимся или хотя бы улыбающимся. Всегда серьёзен и собран.