И время после обеда словно тоже играет против меня — стрелки просто вращаются в сумасшедшем беге: пятнадцать ноль-ноль, семнадцать ноль-ноль, восемнадцать…

Я выхожу из офиса точно последней — даже охранник смотрит на меня как на буйнопомешанную. Иду до метро, на всякий случай, проезжаю пару станций и вызываю такси. Если водитель настучит Вадиму, что я не уехала их офиса на машине, придумаю, что встречалась с девочками в кафе — он никогда не контролирует и не проверяет, где я бываю, когда и с кем. Раньше меня это всегда бесило, а теперь…

— Перед смертью впрок не надышишься, Кристина, — говорю себе под нос, потому что мнусь перед красивым сверкающим входом лучшего в нашей стране казино, которое для меня выглядит как пряничный домик злой колдуньи.

Эти слова любил говорить папа.

Очень символично, что я вспомнила о них в тот момент, когда ценность моей собственной жизни стремительно катится к нулевой отметке.

Делаю глубокий, рваный вдох, от которого легкие царапает ледяным февральским воздухом. Еще один. И еще. Бесполезно. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть и ускакать прочь, оставив меня одну разбираться с последствиями своих же идиотских решений. Но хрен ему, а не свобода. Мы в этом дерьме вместе. До конца. Каким бы он ни был, но маловероятно — что радужным.

— Я к Льву Борисовичу, — говорю огромному детине у входа. — Кристина… Таранова.

Собственная фамилия, от которой я два года назад отказалась с такой болью, сейчас звучит чужеродно. Но зато она работает как заклинание, открывающее вход в сокровищницу Али-Бабы. Хотя в моем случае — в склеп.

Охранник толкает передо мной тяжелую стеклянную дверь с позолоченной ручкой. В лицо ударяет волна теплого воздуха, смешанного с едва уловимым запахом дорогих сигар, какого-то сладковатого парфюма и… денег? Да, именно так пахнет это место. Деньгами. Большими, быстрыми и грязными. И еще отчаянием, замаскированным под азарт.

Меня никто не встречает. Никаких «псов» с мордами бойцовских собак. Видимо, предполагается, что я сама найду дорогу в ад. Оглядываюсь, пытаясь сориентироваться. Игровые залы, полумрак, яркие пятна света над столами с зеленым сукном. Люди — мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, с идеальными укладками и хищными улыбками. Все они кажутся персонажами «Одиннадцати друзей Оушена», и только — статист, случайно забредший на съемочную площадку.

Интуиция подсказывает двигаться вглубь, туда, где свет приглушеннее, а ставки, вероятно, выше. Прохожу мимо рулеток и покерных столов. Стараюсь не смотреть по сторонам, не встречаться ни с кем взглядом. Просто иду, словно действительно знаю, куда.

В дальнем конце одного из залов, за массивной колонной, обнаруживаю более уединенную зону. Несколько столиков, утопающих в мягком свете бра. И за одним из них, спиной ко мне, сидит мужчина. Даже со спины я узнаю эту сухую фигуру и манеру всегда держать голову немного наклоненной.

Подхожу на негнущихся ногах. Сердце все еще пытается пробить грудную клетку.

— Лев Борисович? — голос звучит на удивление ровно. Наверное, так действует шок.

Он медленно поворачивается. На лице — сама любезность. Улыбка, правда, не доходит до глаз. Глаза у него всегда были холодные, внимательные, оценивающие. Как у хищника, присматривающего добычу.

— Крисочка! А я уж думал, ты заблудилась в моих скромных чертогах!

Выходит из-за стола мне навстречу, подчеркнуто используя хорошо знакомое «Крисочка».

А ведь раньше мне нравилось, когда он так меня называл. Нравилось, когда приезжал с подарками и одной и той же шуткой, что мне нужно было родиться на пять лет раньше, чтобы стать не его крестной, а его невесткой. Его сына я видела всего дважды и во второй раз он показался мне еще более безобразно жирным и обрюзгшим, чем в первый.

— И ради бога, ну какой я тебе «Лев», — он отодвигает меня на вытянутых руках, делая вид, что рассматривает, прищелкивает языком. — Дядя Боря, помнишь? Ну или просто Лёва — ты ведь уже выросла. И ай какой красавицей стала, Крисочка… Присаживайся, что ты как не родная, в самом деле.

Жестом указывает на кресло напротив. Бархатное, глубокое. Сажусь на самый краешек, готовая в любую секунду сорваться и бежать. Сумку ставлю на колени, пальцы до боли сжимают ремешок. Перцовый баллончик все еще там.

Наивная дура. Против таких, как Гельдман, он точно не поможет.

— Спасибо… Лёва, — выдавливаю из себя.

Официант, возникший словно из-под земли, уже стоит рядом.

— Что будешь пить, крестница? Шампанское? Вино? Или что покрепче, для храбрости? — в его голосе сквозит неприкрытая ирония.

— Можно мне просто минеральной воды? С лимоном.

Именно так всегда пьет Вадим. Я уже на память выучила. Понятия не имею, зачем это делаю. Возможно, раздолбанная психика цепляется за любую возможность усадить авдеевский фантом третьим в наш разговор. Как будто это как-то мне поможет.