Мой. Никому не отдам.

— Что случилось, коза? — Его голос удивленный, но он без раздумий убирает телефон и обнимает меня свободной рукой, прижимая так крепко, что у меня беззвучно сладко стонет каждая кость в теле.

Я молчу, только сильнее вдыхаю его запах. Засовываю холодную ладонь в задний карман его джинсов, нащупывая там твердую, упругую ягодицу.

Сжимаю ее.

Показательно. Чтобы те сучки видели.

— Крис, — он тихо смеется мне в макушку, его грудь вибрирует от смеха. — Ты сейчас либо порвешь мне карман, либо заставишь кончить прямо здесь.

Я поднимаю голову, смотрю на него снизу вверх. В его глазах — веселье и что-то еще. Что-то теплое, понимающее. Подстрекающее. Он ни черта не помогает.

Не отнимая руки от его задницы, я поворачиваюсь к тем двум американским «умницам» и, глядя прямо на них, медленно, с наслаждением, показываю средний палец. Обеим.

Они ошарашенно замирают, потом быстро отводят взгляды, краснея и что-то бормоча себе под нос.

Вадим уже буквально трясется от плохо сдерживаемого смеха.

Я подтягиваюсь, заглядываю в его глаза, прикрытые тенью козырька бейсболки, и таю. Снова. Как дурацкий стаканчик ванильного мороженого.

— Какая ты у меня ревнивая дикарка, Барби, — Вадим качает головой, но я вижу, что сейчас ему нравится. Чертовски нравится. Его рука на моей талии сжимается крепче, а во взгляде появляется тот самый хищный блеск, от которого у меня моментально слабеют колени. — Впечатлен твоей техникой защиты территории. Особенно той частью, где твоя рука исследует глубины моего заднего кармана. Надеюсь, ты там не кошелек ищешь?

— Ищу доказательства твоей верности, Авдеев, — фыркаю я, но уже не могу сдержать улыбку. Только придаю ей нарочито меньше смысла, чем на самом деле.

— Доказательства… верности? — Он заинтересованно прищуривается.

— Ага, а то вдруг там как раз материализовалась грязная салфетка с номером телефона какой-нибудь «Аманды» у тебя в тылу, пока я героически отбивала лобовую атаку.

Поезд замедляет ход, подъезжая к нашей станции.

— Нам выходить, — говорю я, нехотя отстраняясь от него. Руку из его кармана, правда, не вынимаю. Так спокойнее.

Мы выходим из вагона, и я чувствую на себе провожающие взгляды тех двух девиц. Ну и пофигу. Главное, что он идет рядом. Мой.

А когда выныриваем из душного подземелья метро на улицу, первое, что бьет по глазам — не архитектура и не заполненные людьми улицы.

Это взрыв.

Розово-красный, плюшево-сердечный, тошнотворно-сладкий взрыв под названием День Святого Валентина.

Я на мгновение застываю, как будто меня окатили ледяной водой с блестками.

Даже телефон достаю, проверяя. Точно, четырнадцатое. Никогда не понимала эту показушную истерику, поэтому даже не отслеживаю ее в календаре.

— Твой «настоящий Нью-Йорк» решил встретить нас парадом сердечек. — Вадим, конечно же, не упускает случая подколоть.

— Хуже, Тай, — морщусь я, кивая на ближайшую витрину, которая выглядит так, будто в нее блеванул единорог. — Кажется, мы угодили в эпицентр всемирного дня «розовых соплей». День Святого, фу-у-у-у, Валентина.

Вокруг — настоящее безумие. Витрины магазинов соревнуются в количестве амурчиков на квадратный метр, из каждого кафе доносится какая-то приторная песенная чушь про любовь, а по тротуарам бродят парочки, обвешанные плюшевыми медведями и воздушными шарами. Уличные торговцы на каждом углу впаривают розы и китайских купидонов, сделанных, похоже, из переработанных мечт обманутых девственниц.

— О, боже, — не могу сдержать язвительный смешок, когда мимо нас проходит девица, с трудом волокущая медведя, который раза в два больше нее самой. — Интересно, она его потом трахать будет или просто как пылесборник использует? Хотя, судя по ее лицу, первый вариант вполне вероятен. Наверное, думает, что чем больше медведь, тем больше любовь. Или член.

Вадим тихо хмыкает рядом, его рука все еще крепко держит мою. Я чувствую, как мужские жесткие пальцы чуть сжимаются, и это единственное, что удерживает меня от желания спустить на эту розовую вакханалию весь свой яд.

— Не будь такой циничной, Барби, — в голосе Авдеева насмешка. — А то еще подумаю, что тебе хочется влиться в ряды счастливых обладательниц игрушек для секса.

Мы пересматриваемся.

Я приоткрываю рот.

— Я про мишку, Барби, — еле сдерживается чтобы не заржать.

— Вот мудак, — «бодаю» его плечом, и нарочно смотрю вниз, чтобы не видел мои покрасневшие щеки.

Мы проходим мимо очередного развала с плюшевыми уродцами. Медведи всех мастей и размеров, какие-то непонятные розовые буклированные кролики, собаки с приклеенными сердцами на задницах.