Вадим смотрит на меня, потом на свой кусок пиццы. Усмехается.

— Не ПП, определенно, — говорит, откусывая внушительный кусок, — но… вкусно.

Мы едим молча, наслаждаясь вкусом и моментом. Я смотрю на него — на то, как он сосредоточенно жует, как чуть хмурит брови, как уголок его губ пачкается соусом. И в этот момент он кажется мне таким… обычным.

Таким настоящим.

Родным до боли.

«Брось меня», — вертится на языке самое правильное, что я могу сказать в этот момент, но я проглатываю его, наивно веря, что вкус расплавленной моцареллы заглушит послевкусие.

Нихуя.

— Расскажешь о своей семье, коза? — спрашивает неожиданно без подготовки, когда мы уже почти доели. Голос у него тихий, почти серьезный.

Я замираю с куском пиццы на полпути ко рту. Вопрос застает меня врасплох. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле. Семья. Он никогда раньше не спрашивал. Никогда не интересовался моим прошлым. Почему сейчас? Что изменилось?

Паника холодной змеей начинает обвивать мои внутренности.

Он что-то знает? Гельдман? Дэн?

— А что… что именно ты хочешь знать? — стараюсь, чтобы голос не дрожал, но получается хреново.

— Все, что сама посчитаешь нужным рассказать. — Авдеев смотрит на меня спокойно, но я чувствую, что этот взгляд пробирает меня насквозь. — Родители, братья, сестры… Как ты жила до того, как решила покорить Нью-Йорк.

Я откладываю недоеденный кусок пиццы. Аппетит пропал. Мгновенно.

Что я могу ему рассказать?

Правду? Ту самую, которая похоронит меня под обломками его ярости и моего предательства?

Ложь? Но врать ему в глаза, после всего, что между нами было… я не смогу. Не сейчас.

Приходится выбирать что-то среднее. Полуправду. Ту самую, которая, как известно, хуже любой лжи.

— У меня никого нет, Тай, — начинаю я, тщательно подбирая слова. — Маму я почти не помню. Она умерла, когда я была совсем маленькой. Отец воспитывал меня один. Он был… бизнесменом. Ничего такого, но я ни в чем не нуждалась. Когда мне было семь, отец женился во второй раз.

Я стараюсь не слишком сильно пялиться на его реакцию, чтобы случайно не выдать свою нервозность. И уже ругаю себя за то, что упомянула Викторию — кажется, теперь у него на руках все карты, чтобы сложить два и два.

Или он уже и так все знает, а эти вопросы — просто извращенная игра, чтобы проверить, как далеко я смогу зайти?

Я замолкаю, не зная, как продолжать. Рассказать ему о том, как этот «бизнесмен» любил свою единственную дочь, как баловал ее, как читал ей сказки на ночь и на ее пятилетие у нее был маленький пони, наряженный как единорог? Или о том, что однажды я видела, как он размахивает руками над скорченной женской фигурой? Или о том, что я больше не понимаю, какой из этих двух — настоящий?

— И где сейчас твой отец? — спрашивает Вадим.

— Он тоже умер. Несколько лет назад. Несчастный случай.

Авдеев молчит, просто смотрит на меня. И я абсолютно не понимаю, не могу даже предположить, о чем он думает. Есть ли у этой не проницательности на его лице какой-то подтекст или он просто… спросил для галочки, и поэтому ему не особо интересно слушать про драму всей моей жизни?

Я мысленно выдыхаю, потому что он не спешит продолжать в том же духе, но радость оказывается преждевременной.

— А мачеха? — Он все-таки решает копать дальше.

А мачеха помогла тебе убить моего отца, пока вы трахались.

Упоминание Виктории и того «маленького» факта, что он ее трахал несколько лет, пока я пыталась выжить, а не сколоться в канаве, ставит жирный крест на всем, что было «до» этого разговора. Разрушает атмосферу тепла, на которую я чуть было снова не клюнула.

— Мы с ней не особо ладили, — говорю с неохотой, именно так, как должна была бы сказать, если бы наш с Викторией «тяжелый багаж прошлого» ограничивался только взаимной неприязнью. — После смерти папы наши пути разошлись окончательно. Я уехала, она осталась. Понятия не имею, что с ней сейчас.

Я вру. И он, скорее всего, это чувствует. Но не давит. И больше не спрашивает. Просто кивает, как будто принимая мою версию событий.

— Сложно было выгребать одной?

Я пожимаю плечами, пытаясь изобразить безразличие.

— Нормально. Я справилась. Я всегда справляюсь.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, потом его взгляд смягчается.

— Знаю, Барби, — на этот раз в его голосе задумчивость.

В моменте мне отчаянно хочется поверить, что он спрашивает не потому, что знает или подозревает, а потому что ему правда интересна та Кристина, которая существует за пределами его сексуального интереса. Хочется наивно придумать, что Тай видит во мне не просто очередную игрушку, «забавную и удобную» девочку. А что-то большее.