— Не замерзла, Барби? — голос Вадима раздается прямо над ухом, и я чувствую, как он чуть сильнее прижимает меня к себе. — А то твой ушастый уродец выглядит так, будто ему самому не помешал бы шарф.

— Мы с ним стойкие оловянные солдатики, — фыркаю я, но все равно благодарно придвигаюсь к нему плотнее. — И вообще, это ты виноват. Зачем было покупать это чудовище? Теперь придется таскаться с ним весь вечер.

Но тут же противоречу сама себе, потому что чуть сильнее прижимаю его к себе, уводя из-под удара прущего на нас здорового мужика. Это самая не симпатичная плюшевая игрушка на свете, но она самая лучшая.

— Ты сама его выбрала, коза, — говорит Вадим. — Я предлагал более компактные варианты. Там были мишки, которые на ключи цепляются.

— Мишки — это банально, Тай. А вот кролик — это концептуально. Особенно в День Святого Валентина. Символ безудержного размножения на фоне всеобщей любви.

Он снова смеется, и этот его смех — низкий, чуть хрипловатый — отзывается во мне какой-то странной, почти забытой теплотой.

Мы сворачиваем с оживленной улицы, и я веду его к тому, что считаю настоящим искусством этого города. Не вылизанные галереи Челси, где каждый чих стоит тысячу долларов, а живые, дышащие стены Бруклина. Bushwick Collective [8] .

Даже Вадим, которого, казалось, уже ничем не удивить, на мгновение замирает, когда перед нами открывается это буйство красок и форм. Огромные, во всю стену, муралы, яркие, дерзкие, иногда — откровенно провокационные. Портреты, абстракции, какие-то фантастические существа, политические лозунги, переплетенные с невероятной красоты узорами.

— Ну, как тебе, Ваше Величество? — спрашиваю я, глядя на него с неприкрытым вызовом. — Не слишком… э-э-э… народно для твоего утонченного вкуса?

Он медленно поворачивает голову, изучает стены, останавливается на деталях. Я вижу, как в его глазах появляется интерес. Не тот вежливый, чуть снисходительный интерес, с которым он рассматривал скульптуры на дорогущем аукционе. А настоящий, живой.

— Мне нравится, — наконец, выдает вердикт. — В этом есть энергия. И яйца. Побольше, чем у многих «признанных» мастеров, чьи картины продаются за миллионы.

Я довольно улыбаюсь, достаю телефон и начинаю фотографировать. Не себя на фоне. А сами работы. Детали. Фактуру стен. Игру света и тени. Вадим стоит рядом, засунув руки в карманы своей кожанки, и наблюдает. Не за мной. За тем, как я смотрю. И это почему-то смущает больше, чем если бы он пялился на мою задницу.

В отличие от меня, он к телефону даже не прикасается, не просит щелкнуть его на фоне граффити. Просто смотрит. И его молчаливое внимание, его сосредоточенный взгляд — почему-то дороже всех комплиментов.

Февральский ветер становится злее и начинает пробирать до костей. Мой нос и щеки уже давно покраснели, а пальцы, даже в перчатках, начинают замерзать.

— Кажется, мой гид скоро превратится в ледяную скульптуру. — Вадим становится рядом, берет мои ладони в свои — контраст в размерах в очередной раз меня впечатляет — растирает. Потом точно так же трет щеки, дует на покалывающий от холода нос.

Вопросительно ждет какого-то сигнала, что я отогрелась, а у меня язык к нёбу прилип, как родной, и ком в горле от того, что он делает это как будто даже с… нежностью. Или это мое больное воображение просто очень этого хочет? Увидеть сигнал — хотя бы крохотный — что я стала ему небезразлична, что я могу рассказать всю правду, прямо сейчас, и он не вышвырнет меня из своей жизни.

Но я поскорее рублю в зародыше эти наивные мечты.

Вместо этого подаюсь вперед, стараясь одной рукой свести полы его куртки, потому что пока я тут пытаюсь не превратиться в кубик льда, он вообще как будто не чувствует этот резкий промозглый ветер и горячий как печка.

— Предлагаю найти место, где тебя нужно отогреть, — Авдеев прижимает меня ближе и я буквально за секунды оттаиваю у него в руках, — а меня — накормить. Желательно чем-то, что не напоминает собачатину.

— Есть у меня на примете одно местечко, — стараюсь не пускать сопли в его футболку. — Белые скатерти и официантов во фраках не обещаю, но гарантирую лучшую пиццу в твоей жизни.

Он позволяет снова вести.

Мы опять ныряем в метро, и на этот раз я уже не так остро реагирую на окружающую действительность. Заяц сидит у меня на коленях, и его глупая морда почему-то вызывает у меня улыбку. Вадим стоит рядом, все так же возвышаясь надо мной, и я чувствую себя под его защитой, даже в этом громыхающем, переполненном вагоне.

Joe's Pizza на Кармин-стрит встречает нас шумом, запахом расплавленного сыра и какой-то невероятной, почти домашней атмосферой. Маленькое, тесное помещение, простые столы, фотографии знаменитостей на стенах. И, само собой, очередь. К счастью, движется она быстро.

— Здесь, Тай, делают историю, — говорю я, когда мы наконец добираемся до прилавка. — И лучшую пепперони в этом городе.

Мы берем два огромных куска пиццы на тонком тесте, с пузырящейся моцареллой и острыми кружочками салями, и две колы в бумажных стаканчиках. Находим свободный столик у окна. Заяц устраивается на соседнем стуле, вызывая улыбки у окружающих.

— Ну, и как тебе, ценитель высокой кухни? — спрашиваю, с наслаждением откусывая первый кусок. Сыр тянется, соус пачкает подбородок, но мне абсолютно пофигу. Это настоящий оргазм. Гастрономический.