Господи, пусть просто сожрет — а там вообще по хер.

Он проталкивает язык глубже, обводит клитор по кругу. Не задевает. Дразнит так мучительно прицельно, что я начинаю дергаться и толкаться ему навстречу, требуя то, что мне так остро необходимо.

Вадим в ответ вдавливает пальцы мне в бедра. Намеренно сильно, заставляя взвыть от вспышки боли, которую он тут же гасит языком.

— Да, блядь… — выскакивает из моего рта, когда я, наконец, чувствую первую сладкую судорогу.

Выгибаюсь дугой, пальцы впиваются в простыню, пытаясь удержаться в этой реальности, которая стремительно расплывается вокруг меня.

Он лижет меня остро, жестко, глубоко.

Втягивает в рот, посасывает, как любит делать с игрушкой в моем соске.

В какой-то момент становится так слишком, что хочется инстинктивно убежать (хотя я бы убила его, клянусь, если бы он хотя бы дернул головой!), но мужские руки держать намертво, не давая сдвинуться.

И сладкая пытка продолжается.

Мои ноги дрожат. Меня трясет, как в лихорадке.

Я задыхаюсь от собственного нетерпения. Пытаюсь закрыть глаза, спрятаться, потому что ощущений слишком много, но вместо этого из последних сил вскидываю руку, запускаю пальцы в темные жесткие пряди.

— Блядь, кончить хочу… — стону сквозь зубы.

Мы перекрещиваемся взглядами ровно в тот момент, когда он прищелкивает по мне языком.

Как будто дает, наконец, отмашку.

Можно, господи!

И я кончаю. Так сильно, так яростно, что на секунду глохну, слепну и теряю себя.

Меня просто вырубает на пару мгновений.

Я больше не чувствую своего тела.

Я просто крик и просто сгорающий изнутри воздух.

А когда я снова начинаю что-то ощущать, медленно возвращаясь в реальность, как реанимированный — в свое физическое тело — то первое, что чувствую — сильные авдеевские руки, которые тянут меня за собой, разворачивают, ставят на колени.

— Чур не хныкать, Барби, — приказывает хриплым шепотом, от которого я снова завожусь.

Я подчиняюсь. Безропотно. Встаю на колени, прижимаюсь грудью к прохладной, чуть смятой простыне. Он гладит меня по спине, медленно, почти нежно, целует в поясницу, посылая по телу новую волну мурашек.

Я пошире расставляю ноги, выпрашиваю член.

Но получаю только звонкий шлепок по заднице, от которого поджимаются пальцы на ногах.

И вместе с ним — теряю остатки благоразумия, которое из последних сил подсказывало, что именно сегодня, сейчас — мне нельзя нырять в него так глубоко, потому что я утону в этом Авдееве. На этот раз — без шансов на то, что все-таки выплыву.

— Ты блядь такая мокрая… — слышу рваный мужской голос одновременно с тем, как его пальцы трогают меня между ноги и не сильно проникают внутрь.

Я в ответ подаюсь сама, пытаюсь насадиться глубже, потому что ощущение пустоты буквально причиняет физическую боль.

Я чувствую ладони у себя на талии — он как будто одними пальцами может без труда меня обхватить. И я люблю, когда делает именно так, потому что тогда я превращаюсь в игрушку в его руках — и он делает хорошо нам обоим. А сегодня мне по-особенному сильно хочется принадлежать ему.

Вадим вставляет член неожиданно резко.

Вдалбливает его, не давая мне даже пошевелиться.

Я сжимаю простыню в кулаках, пытаюсь придержать крик, но он все равно прорывается через подушку, в которую я отчаянно вгрызаюсь.

Так глубоко, блядь.

Перед глазами мошки, и фейерверки, и даже долбаные розовые единороги.

После пары пробных толчков — еще сильнее.

И краешком отъезжающего от этой реальности сознания, я все-таки фиксирую, что ДО этого он был крайне аккуратным. И что он на самом деле имел ввиду, когда спрашивал, вывезу ли я.

— Давай, Барби, ебись об меня.

Ладонь отвешивает ещё одну звонкую «пощечину» моей ягодице, и я буквально врубаюсь в эту игру.

Я кричу — не от боли.

От того, насколько это… сильно.

И правильно.

Он трахает меня без всякого пафоса. Без притворства. Без вымученной, фальшивой нежности. Вадим просто имеет меня, как хищник имеет свою добычу.

Берет то, что хочет. Жестко. По-настоящему.

Дает мне поиграть с ним пару минут, а потом ладонь вдавливает мою грудь в подушку, фиксирует, пока вторая сжимает бедро.

И, блядь, натягивает.

Двигается глубоко и беспощадно.

Быстро.

Бросает грязные, возбуждающие слова.

Говорит, какая я пиздецкая, какая горячая, как охуенно растягиваюсь на его члене.

Я чувствую себя и абсолютно покоренной, и невероятно свободной одновременно. Хочу отдаться ему полностью, без остатка.

Отвечаю на его ярость своей страстью, на грубость — податливостью.

Я кричу, стону и царапаю шелк под руками.

Теряю себя.

Вадим сжимает меня сильнее, его движения становятся еще более злыми и глубокими.