Он прекрасно понимает намек: нагибается, легко берет меня на руки, коленом захлопывает дверцу.

Обхватываю его шею. Чуть сильнее, чем необходимо.

Смотрю в глаза из-под опущенных ресниц, ерзая так, чтобы ему тоже пришлось крепче меня прижать.

Мне очень кайфово от ощущения твердого, агрессивного мужского тела прямо здесь, так близко к моей коже, всего на расстоянии пары кусочков ткани. Агрессивного и, в то же время, расслабленного, сытого. Конечно же, просить поставить меня на землю я не собираюсь. И смущаться как дурочка, намекая что ему тяжело — тем более. Никогда не понимала этой тупой скромности. Мужики созданы, чтобы быть сильными, и если он не в состоянии донести свою добычу до лифта и дальше — то не пошел бы такой мужик в жопу?

Этот, очевидно, может носить меня вот так хоть полдня.

Пока идет до лифта, даже шаг не сбавляет, и когда опускаю одну ладонь ему на грудь, то чувствую абсолютно спокойные, без надрыва, удары сердца. Мое стучит быстрее, как бы я не пыталась контролировать свои чувства.

В кабинке просит нажать кнопку последнего этажа. Я, конечно, делаю это с очередным «о_снова_неземная_роскошь!» выражением лица.

Двери лифта закрываются, замыкая нас в мягко освещенном пространстве, заполненном лёгкой вибрацией движения кабины. Вадим держит меня уверенно, как будто мой вес — это не стоящая упоминания мелочь.

Я все-таки поддаюсь искушению и тяну носом воздух около того места у него на шее, где мягко бьется артерия. Он пахнет так офигенно, что пальцы на ногах рефлекторно поджимаются. Я слишком поздно понимаю, что без туфлей и моя реакция выставлена напоказ как в музее. И что прятать ее уже слишком поздно.

Мы выходим на этаже, где всего одна квартира — его.

Вадим медленно спускает меня на носки своих туфель спиной к его груди.

Прикладывает большой палец к сканеру на каком-то крутом замке.

Слышится легкий лязг и шелест механизма.

Дверь с мягким щелчком открывается, мы заходим внутрь и в прихожей зажигается мягкий теплый свет, видимо, реагируя на невидимые датчики движения.

— Можешь осматриваться, я заберу вещи из машины.

Как только дверь за ним закрывается, я вытягиваюсь на носочках, потому что это огромное стильное пространство с высокими потолками, кажется, начинает на меня охотиться. Я иду дальше, окунаюсь в гостиную с панорамными окнами на ночной город и комфортный, но очень сдержанный интерьер. В одну из стен встроен камин, на стенах — картины с абстрактными рисунками. Если присмотреться — это действительно холст и масло, наверняка даже дорогие выставочные работы художников. «Гвоздь» сцены — гигантский диван, выглядит так, будто на нем можно спать неделями даже такому Гулливеру, как Авдеев.

Чуть дальше — зона столовой в серых тонах. Где-то там, наверное, кухня — уверена, в стиле хай-тек, больше похожая на пульт управления космическим кораблем.

Сворачиваю в коридор, который перетекает в спальню.

Большая кровать, темные оттенки, приглушенный свет. Все в стиле Авдеева: строго, дорого, без излишеств, но так, что уровень не заметить просто невозможно. Гардеробная размером со всю мою квартиру, хотя из вещей здесь почти ничего нет: пара костюмов, наглаженные белые рубашки, на полках — футболки и домашние штаны. Заглядываю в ванну — тропический душ, отделка натуральным камнем, стекло, сталь. На полках — тоже только самое необходимое для мужчины: шампунь, гель для душа, лосьон после бритья, модная электробритва.

Догадаться, для чего и с кем он проводит здесь время, несложно.

Интересно, сколько раз здесь была моя мачеха?

Я думаю об этом со странным зудящим раздражением, пока стою неподалеку от кровати и изучаю едва заметный узор на бордовом покрывале.

— Увидела что-то интересное? — Голос Авдеева застает меня врасплох.

— Пришла к выводу, что здесь довольно одиноко, — пользуясь тем, что стою к нему спиной, аккумулирую силы и беру себя в руки. Какая разница, кто здесь был до меня, если сейчас здесь — я?

— Одинокими бывают люди, Крис. А это просто место, где я иногда провожу время.

Я поворачиваюсь, изучаю его позу: в дверном проеме, лениво навалившись плечом на косяк. Подтягивает рукава свитера до локтей, обнажая крепкие, покрытые редкими короткими темными волосками руки, перевитые структурными качковыми венами. Кажется, я легко могу прихватить любую зубами. Татуировка тоже очень ему идет, хотя я так толком и не рассмотрела, что там, кроме клыков в крови во рту непонятной черной твари. Часы — все тот же «Наутилус» — соседствуют с браслетиком из детских цветных бус. Он его реально что ли носит, не снимая?

— И что, ты приходишь сюда, завариваешь чай и смотришь в окно, раздумывая о бренности бытия? — Я заглядываю в гардеробную, провожу пальцем по аккуратно сложенным белым футболкам.

— Иногда я заказываю суши и смотрю фильмы, которые никто кроме меня смотреть не хочет.

— Например? — Мешкаю всего секунду, потом подцепляю пальцами края платья и стаскиваю его через голову, оставаясь в чулках и белье. Нарочно надела простой хлопковый лифчик с удобными широкими бретелями, чтобы, когда он с меня его снимет, на коже не было ужасных следов. И «невидимые» танга.