Меня буквально разматывает слишком внезапно налетающим оргазмом.

Я не готова.

Мозг затягивает сладким туманом.

Каждый толчок в меня — острее острого.

Наши влажные шлепки друг об друга абсолютно глушат.

Я пытаюсь не сдаваться слишком быстро, но капитулирую почти сразу.

Это бессмысленно.

Меня укрывает так мощно, что голова безвольно запрокидывается за спину, а горло прорезает дурной крик.

Я никогда не кричу.

А сейчас просто как последняя… Стону, умоляю, выпрашиваю.

— Блядь, да… да…! — Улетаю. Так высоко.

Тело закручивает снизу вверх.

Рвет.

Это настолько офигенно, что даже немножечко больно. Потому что слишком. Потому что меня как будто прижигает этим удовольствием. Клеймит беспощадным: «Куколка Авдеева — натягиваться всегда рада».

Но его толчки в меня становятся грубее.

Мой еще не до конца утихнувший и пока еще абсолютно мной не осознанный оргазм продолжает томиться на маленьком огне.

Картинка перед глазами — просто сдуреть: жесткое мужское тело, натянутые вены на руках, которыми он продолжает двигать меня по своему члену. Глаза прикрыты, ресницы дрожат.

Тяжелые хрипы в его мощной груди.

Рваное и еле слышное:

— Пиздец…

И его тоже отрывает.

Несколько размашистых шлепков, стон, движения члена внутри — частые и бесконтрольные. Последним он натягивает меня как будто еще чуточку глубже.

Но вовремя тормозит.

А я — не могу.

Потому что липну к нему с поцелуями.

Хотя никогда, НИКОГДА так не делаю после секса.

А сейчас кажется, что если не почувствую его язык во рту — задохнусь, разучусь дышать.

Он как будто знает, что здесь моя уязвимость — моментально перехватывает инициативу, кладет ладонь мне на затылок, держит голову, ныряет языком в рот.

Мы бы задохнулись, если бы не дышали сейчас друг другом.

Мне так страшно, что хочется плакать.

И смеяться от счастья с дурными ванильными бабочками.

Но почему-то не в животе, а в груди.

Я медленно опускаю лоб ему в плечо, стараясь унять бешено скачущий где-то в верху горла пульс. Вадим пахнет сексом и мной. Но мной сильнее. Я гоню от себя сладкие собственнические мысли. Можно было бы прямо сейчас устроить себе моральную выволочку за то, как я кричала и выпрашивала, но… черт, это был шикарный секс. Так, как нужно — без изнуряющей прелюдии, без идиотской смены поз, словно мы два циркача на арене и из кожи вон лезем, чтобы впечатлить пресытившуюся публику.

Не хочу вставать. Не хочу прерывать эту тишину, в которой мы оба дышим, как будто только что воскресли. Но Тай шевелится, откидывается на спинку дивана. Его все еще достаточно твердый член выскальзывает из меня, оставляя теплое, влажное ощущение. Тело реагирует моментально — чуть сжимается внутри, как будто скучает по нему уже сейчас.

Я съезжаю с него, осторожно, с тихим всхлипом — внезапно как будто опустошенное тело немного побаливает. Внутри скользко, горячо, чуть липко — я чувствую, как медленно течет по бедру. Щекотно. Но даже это не вызывает стыда. Мне так офигенно, что хочется валяться перед ним, как кошке.

Из-под опущенных ресниц наблюдаю, как натягивает спортивки прямо на голое тело. Шнурки болтаются, и Тай даже не утруждает себя затягивать — просто идет куда-то вглубь комнаты, а я остаюсь на диване, вся голая. Бедра еще дрожат, колени еле слушаются. Я смотрю на себя: грудь чуть покраснела, соски до сих пор стоят и выпрашивают еще — больше его губ, больше языка.

Я так его просила. Просила не останавливаться, просила сильнее.

Господи. Как будто не я, а давно сдавшаяся слабачка.

Без брони и без игр.

Непростительно настоящая.

Это гормоны, Крис. Пройдет. Пять-десять минут — и отпустит. А потом будет долгожданное облегчение.

Это все понарошку. Не на самом деле.

После секса у меня всегда отсыхает. После секса мне уже не жалко терять. И исключений из этого правила никогда не было.

Вадим возвращается с пледом. Стоит надо мной, разглядывая со своей высоты. Я даю больше пространства — опираюсь на локти, сгибаю одну ногу в колене и слегка отвожу ее в сторону. Трясу волосами, прекрасно зная, что сейчас они полностью растрепаны его пальцами, и это самый лучший вариант прически, который только можно придумать.

Но он, вдруг наткнувшись на что-то, хмурится.

Садится рядом.

— Это откуда? — трогает пальцами где-то справа и сзади от ребер.

Только сейчас вспоминаю, что у меня там синяк после феерического падения с пилона. Довольно большой, но я почти не чувствую боли. Я вообще редко когда ее чувствую физически.

— Упала, — дергаю плечом, давая понять, что такая ерунда совсем не стоит отдельного разговора.

— Упала? Ты серьезно, Крис?

— С пилона, вчера. — Забираю плед из его рук и набрасываю сверху, прикрывая грудь, чтобы не чувствовать себя внезапно как будто без кожи под его изучающим взглядом. Сажусь, взбиваю волосы, небрежно придерживая край ткани под подмышкой. — Ты вроде обещал меня весь вечер пытать «Крепким орешком»?