Он смотрел на неё, и в уголках его глаз мелькнула усмешка.

— Я бы не позволил тебе умереть, — ответил он спокойно. — Даже если бы для этого пришлось перебить всех во дворце.

Яркий, ослепительный мулян-цин, оттенок редкий, благородный. Его красят настоем безвредной травы — душистой магнолии, аромат которой остаётся в волокнах. Надев такую юбку, будто входишь в цветущий сад — свежий, опьяняющий, притягательный.

Но кто бы мог подумать, что именно этот аромат вступит в конфликт с лекарством, что пил Ци Бо? Когда запахи смешались, они превратились в яд.

Удивительно изящный способ убить: даже если кто и заподозрит неладное, всё можно списать на несчастный случай — ведь никто не знает, что именно было в той чаше с лекарством.

Мин И была бы восхищена… если бы только речь шла не о ней самой.

Она смотрела в темноту повозки с полуприкрытыми глазами. Всё это — изощрённо, тонко, почти безупречно. Но что, если бы она и впрямь оказалась жертвой этой «тонкости»? Что, если бы яд сработал на неё? Что, если бы кто-то раскопал правду и потянул за её подол?

Она резко выдернула пальцы из его ладони. Выражение на лице — равнодушное, почти ледяное.

Цзи Боцзай без слов притянул её к себе, обнял, провёл рукой по её спине, словно успокаивая дикого зверька.

— А как ты думаешь, зачем я приехал за тобой сам? — прошептал он, мягко, с той особенной интонацией, от которой у неё всегда по коже шёл ток.

Он достал из-за пояса маленький фарфоровый флакон и поставил перед ней, на подушку.

— Я уже приготовил противоядие, — сказал с лёгким вздохом. — И, если бы что пошло не так, я бы всё равно вытащил тебя. Хоть из самого ада. Ты правда не веришь мне, И`эр?

Мин И молча подняла руку, провела подушечками пальцев по его вороту — и в следующий миг на её пальцах остался тонкий, едва заметный след чужой пудры. Она стёрла его с ткани, словно невзначай.

И ничего не сказала.

— Верно, — голос её был тих, почти шёлковый. — Как раз возвращались от господина Янь, случайно проезжали мимо… Услышали, что у меня всё прошло удачно, и соизволили подбросить до повозки, да?

Мин И стерла подушечкой пальца алый след с ткани и вздохнула.

— Все твердят, что господин — редкий красавец, луноликий и холодный, как снег с горы. Только вот кто бы мог подумать, что когда вы раните, то даже кровь не идёт. А боль всё равно режет до костей.

Голос её дрогнул. Нос стал розовым, в глазах заблестели слёзы. Она отвернулась — тонкая, красивая линия шеи напоминала поблекший лепесток, срезанный под утро.

Раньше, если бы кто-то осмелился капризничать, Цзи Боцзай не стал бы тратить на это и полвзгляда. Что такого — немного чужих духов на воротнике? Кто-нибудь прижался — не он же просил. Но сейчас, глядя на то, как Мин И гордо отворачивается, и сдерживает обиду, что-то внутри него болезненно сжалось.

Может, это не было любовью. Но точно было желанием — удержать.

Он молча притянул её к себе, нежно, почти медленно, как будто опасался, что она рассыплется в его руках.

— Та встреча и правда была случайной, — прошептал он у её уха. — Выпил с ними чаю — и сразу к тебе. Всё уже подготовлено. Мы не поедем во второе поместье, сегодня ты поедешь со мной… в главное поместье.

Мин И приподняла ресницы.

— В…. главное? — тихо повторила она, будто бы не поверила.

— Обещанное — значит будет, — тихо сказал он, щекоча пальцами её щёку. — Золотые слитки я велел тётушке Сюнь сложить в твой сундук, ни одна не пропала. А ещё добавил две — чтобы тебе не так страшно было.

Мин И посветлела лицом, но в голосе всё ещё дрожала тонкая обида. Она потянула его за рукав, как будто не хотела отпускать.

— Раз вы ещё помните про меня, — прошептала она, — значит, всё не зря…

А если б добавил ещё парочку — она бы и вовсе простила его…

Цзи Боцзай не сдержал улыбку и легко поцеловал её в висок:

— Такая ловкая, такая быстрая… А всё равно передо мной — капризная и нежная. Почему, а?

Ведь она провернула всё безукоризненно: и платье на другую надела, и в сторонке осталась. Даже если кто-то и будет расследовать — следы ведут в никуда. Ни к ней. Ни к нему.

Она уткнулась в его грудь, голос её был ленив и томен:

— Разве можно быть одинаковой на людях и перед вами? Даже если я — нож острый, перед вами я всегда повернусь рукояткой.

Он сжал её в объятиях чуть крепче, но в этот раз без привычной иронии.