Не Сю стоял рядом, с тревогой наблюдая за происходящим. Ему не нравилось это. Он уже хотел было вмешаться, но Мин И чуть заметным движением приподняла руку и остановила его.

— Госпожа? — встревоженно позвал он.

— Я всё сожгла, — спокойно произнесла Мин И. — В этих сундуках не было тканей, подаренных ваном Гуном. Они просто хотели запугать вас, сыграть на показ.

Не Сю опешил.

Солнце клонилось к закату, ветер разгонял сизый дым над обугленными развалинами. Мин И стояла в сумерках, опустив голову, задумчиво молчала. Слёзы исчезли, с её лица исчезла и прежняя хрупкость. Больше она не выглядела, как слабая ива под ветром — теперь в ней чувствовалась твёрдость гибкого молодого бамбука, не поддающегося буре. В глазах, похожих на глаза феникса, отражался мерцающий свет уходящего дня.

И тут до Не Сю внезапно дошло — почему в последнее время его господин изменился, почему перестал бывать у легкомысленных девушек, перестал предаваться пустым увлечениям.

Когда опустилась ночь, тётушка Сюнь специально подошла к Мин И и сказала:

— Сегодня не стоит ждать господина. Он не вернётся.

Мин И кивнула. Но всё же, как и всегда, аккуратно уложила волосы, привела себя в порядок — и направилась к повороту дороги.

Тётушка Сюнь нахмурилась всё глубже:

— Зачем вы так, девочка?

Днём стояла лёгкая жара, но с закатом уже подул прохладный ветер. При её слабом здоровье простоять на ногах ночь — чистое мучение.

Мин И не обернулась:

— Таков был приказ господина. Прошу, тётушка, соберите побольше людей. Пусть будет на что посмотреть.

Глава 34. Некоторые перемены

Тётушка Сюнь так и не поняла: в чём толк устраивать всё это «зрелище»? Что тут может быть хорошего? Только даст людям повод судачить, будто Мин И впала в немилость.

Но Мин И на своём настаивала. С особым тщанием убрала волосы, переоделась — и отправилась к повороту, как делала это всегда.

Сегодня в поместье вспыхнул пожар, и без того хватало шепота и пересудов. А тут ещё у дороги — красавица, словно спустившаяся с небес, стоит одна-одинёшенька, как из картины сошедшая. Проходящий мимо народ останавливался, перешёптывался, не сдерживая любопытства.

— Кто это?

— Кажется, любимая наложница господина Цзи…, наверное, из-за пожара ей теперь предстоит отвечать. Вот и вышла ждать, чтобы попросить прощения.

— Жалко… Если уж в доме есть дочь, то лучше бы уж совсем не становиться ничьей наложницей.

Говорили, сочувствовали — но всё равно не могли оторвать от неё глаз.

Красавица — как нефрит, как снег. Стоит вся такая чистая, прелестная, ждёт, будто вся надежда её держится на том, что кто-то вернётся. С таким лицом, с такой стойкостью… разве можно не вернуться?

…а вот Цзи Боцзай — мог. Он не вернулся.

Он стоял на балконе павильона Хуа Мань Лоу, где под самой крышей мерцали подвешенные золотые фонари, и, держась за руку хуакуй[1], с усмешкой бросал пригоршни бэйби вниз.

Золотисто-жёлтые свадебные монетки, перевязанные тонкой алой нитью, даруемые в честь радости красавицы хуакуй.

Внизу всё смешалось в суету — торговцы, простолюдины, нищие и зеваки толпились, наперегонки рвались к земле, ловя монетки с криками и весёлым визгом. А потом, запыхавшись, с завистью поднимали головы к балкону, откуда на них смотрели недосягаемые господа.

Хуакуй с румянцем горделиво прижималась к груди Цзи Боцзая и, томно водя пальчиком у него по груди, кокетливо мурлыкала:

— Господин и впрямь великодушен…

Он рассмеялся негромко и, продолжая держать её нежную кисть, ответил:

— Раз уж я сегодня в числе победителей, не оставлю тебя без должной награды.

И вновь — целая пригоршня свадебных монеток полетела вниз, рассыпаясь сверкающей россыпью в ночи.

Обычно на подобные сцены простолюдины смотрели со стороны — всё-таки деньги от хуакуй в квартале цветов считались «нечистыми». Но Цзи Боцзай швырял столько, что под конец даже прохожие не выдерживали — кидались подбирать монеты, забыв о суевериях.

Так история о том, как почтенный господин Цзи «сорвал хуакуй», прокатилась по городу с оглушительным шумом.

— Господин, в поместье пожар уже потушили. Сейчас подсчитывают ущерб, — Не Сю подошёл к нему сзади и тихо спросил: — Не желаете вернуться и взглянуть?

Цзи Боцзай отбивал пальцами ритм по перилам, вполголоса насвистывая мелодию, и ответил без всякого интереса:

— Не вернусь. Пошли туда мастеров по глине и кирпичу. Когда всё починят — тогда и приеду.

Даже хуакуй Цинли не смогла удержаться, чтобы не взглянуть на него с удивлением: