Мин И замерла, будто по щеке её хлестнули.

Она мгновенно обернулась, вперив взгляд в того, кто сказал это. Тётушка Сюнь попыталась её удержать, но не успела — Мин И шагнула вперёд, громко спросила:

— Какой Хуа Мань Лоу? Где он?

Слуга вздрогнул, смутился — видно было, что не хотел впутываться. Но всё же пробурчал себе под нос:

— Главный, конечно. В столице ведь он один такой.

В глазах Мин И вспыхнули два крошечных огонька — не от слёз, а от злости. Она резко схватила тётушку Сюнь за руку:

— Ведите меня туда. Сейчас же!

Тётушка нахмурилась так, что меж бровей легла глубокая складка:

— Да вы хоть знаете, что это за место? Квартал весёлых домов… вам, девушке благородной, туда и носа совать нельзя!

— А что, мы, танцовщицы из Сылэфана, чем отличаемся от них? — в голосе Мин И звенело негодование. — Мы — те же цветы, только посадили нас в другом саду! Чем я туда не годна? Я хочу сама увидеть — что за обольстительная лисица ему там так голову вскружила, что он даже не соизволил домой вернуться, когда дом сгорел!

— Девушка! Девушка, остыньте хоть немного! — тётушка Сюнь не переставала её увещевать всю дорогу, но всё было напрасно: на её глазах Мин И оседлала лошадь, собираясь скакать прямиком к Хуа Мань Лоу. Пришлось срочно всё менять — она поспешно подсунула ей более устойчивую звериную повозку[1] и сама уселась рядом, чтобы сопровождать.

А уж когда повозка тронулась — тут и началось настоящее представление. Любители чужих семейных драм, слуги из разных домов, сбежались за повозкой, бежали вслед, смеялись, перешёптывались. Смех и гомон разносились по улицам, и даже прохожие на обочинах останавливались, вытягивали шеи: Что случилось? Кто едет? Куда?

Было уже за полночь, Хуа Мань Лоу начал стихать, веселье спадало. Цзи Боцзай как раз собирался лечь спать в отдельной гостевой комнате, когда вдруг…

— Цзи Боцзай, ты бессовестный предатель! — раздался громкий голос, будто молния разрезала ночное небо.

Он резко сел на кровати. Несколько секунд молчал — ошеломлённый. Неужели… послышалось?

Ведь за все эти годы, что он провёл в окружении цветов и красавиц, он всегда относился к женщинам снисходительно, щедро, не обижал. Его никогда… никогда не называли такими словами.

Но шум и гомон, раздавшиеся снаружи, окончательно вырвали его из оцепенения. Там, на улице, кто-то уже вовсю подначивал, гоготал, кричал — всё это не могло быть сном.

Цзи Боцзай стремительно поднялся, воспользовался покровом ночи, чтобы пробраться в комнату хуакуй и незаметно заменить Не Сю. Лишь потом, встав у окна, глянул вниз.

А там, прямо посреди улицы, на крыше звериной повозки стояла Мин И.

Увидев его в окне, она задрала голову, её глаза налились красным:

— Господин… почему вы так со мной?..

Он не успел сказать ни слова, не успел даже собраться с мыслями, как она уже опустилась на крышу, захлёбываясь рыданиями:

— Вы ведь сами сказали… сказали, что возьмёте только меня… а прошло-то что? Пара дней — и вы уже покупаете хуакуй!

Цинли, разбуженная шумом, встала с ложа, накинула одежду и подбежала к окну, прижалась к руке Цзи Боцзая, глядя вниз.

Если бы она не показалась — может, всё ещё можно было бы уладить. Но стоило Мин И увидеть её, как боль пронзила её почти физически. Голос её сорвался, грудь вздымалась, и она закричала так, что с улицы, казалось, было видно, как дрожит горло:

— Господин больше не нужен мне… он… он меня бросил…

Цзи Боцзай наконец пришёл в себя, лицо его стало холодным, как камень. Он резко хлопнул ладонью по подоконнику:

— Ты хоть понимаешь, что ты творишь?! Как ты выглядишь?!

Мин И вздрогнула от его крика, покачнулась и безвольно осела на крыше повозки, захлёбываясь слезами:

— Господин… вы ведь обещали… вы же обещали мне…

Сцена была столь впечатляющей, что не только в трактире и домах веселья люди начали переглядываться и шептаться — даже те, кто уже лёг спать, были разбужены толчками и увещеваниями: «Вставай, такое не каждый день увидишь!»

Щёлкали, хлопали, раскрывались одно за другим ставни и окна по всей стороне улицы — будто фейерверк с хлопками, только деревянный. Одно за другим, как взрыв петард — и вот уже вся улица глядела вниз.

Воодушевлённая этой безмолвной поддержкой, Мин И заплакала ещё громче, ещё искреннее:

— Сегодня в поместье вспыхнул пожар… Я была в панике, я дрожала от страха, надеялась — вы придёте, обнимете, скажете тёплое слово… а вы — вы уже с новой! Значит, мне и вправду лучше было сгореть тогда в доме! Тогда бы мне сейчас не было так больно…