— Я не хотел туда ехать, — выдохнул Леон.

И в этом выдохе было всё: усталость, протест, отчаяние.

— Здесь уже всё решено, — голос мужчины стал ещё ниже, опаснее. — Адель прождала тебя сорок минут. А потом, вся в слезах, вернулась домой.

— Я ничего ей не обещал.

— Она твоя невеста! — вспыхнул отец.

— Я не женюсь только потому, что тебе удобно для твоего бизнеса! — выкрикнул Леон. — Я не товар, не пехотинец в твоей партии!

Щелчок.

Резкий, глухой звук пощёчины отозвался во мне, будто удар прошёлся и по моей щеке. Леон пошатнулся, но не упал. Только отпрянул на шаг и замер.

А я… я прижала ладонь к губам. Шок охватил всё тело, будто кто-то опрокинул на меня ведро ледяной воды.

Он ударил его. Просто… ударил.

Леон не сказал ни слова. Не обернулся. Не среагировал. Он просто стоял, молча, сжимая кулаки, и в этот момент мне стало не по себе так сильно, как не бывало никогда.

Я хотела выбежать из машины. Закричать. Защитить. Подбежать и сказать хоть что-то — что это ненормально, что так нельзя, что Леон не заслужил.

Рука уже потянулась к ручке двери.

Но в памяти всплыли его слова: «Просто… не выходи из машины. Пока он не уедет.»

И я замерла.

Медленно втянула воздух, отдёрнула руку и вжалась в кресло, будто пряталась от чего-то невидимого и огромного. Тело будто не слушалось. Я чувствовала себя маленькой, беспомощной — словно оказалась на чужом поле, в чужой войне.

Снаружи всё продолжалось.

Леон молча вытер угол губы, на которой остался тонкий, почти незаметный след удара. Он даже не посмотрел на отца — только сжал челюсть и отвёл взгляд в сторону.

А мужчина… будто ничего не произошло. Как будто пощёчина была обычной частью разговора. Он спокойно затушил сигарету об урну у ворот, выпрямился и заговорил так, словно не только не было удара — не было ни конфликта, ни сына перед ним.

— Как только тебе исполнится восемнадцать, ты женишься на Адель. Здесь без вариантов, — спокойно произнёс мужчина, будто не он только что ударил собственного сына.

Словно это не было проявлением жестокости, а просто пунктом в каком-то деловом контракте. Никаких эмоций. Только ледяная логика и абсолютный контроль.

Он даже не посмотрел на Леона после этих слов. Просто повернулся к «Роллс-Ройсу», и его водитель молча, будто по команде, распахнул дверь. Всё было отточено — как сцена из спектакля, который они репетируют годами.

Машина тронулась, колёса тихо заскрипели по гравию, и только тогда я поняла, что весь этот разговор держала воздух в лёгких, как перед прыжком с высоты.

К счастью, он меня не заметил.

Секунда — и я уже распахнула дверь такси, выпрыгивая наружу почти на бегу.

— Девушка! — окликнул меня таксист, но я даже не обернулась.

Я просто не могла больше сидеть внутри. Мне нужно было дышать. Двигаться. Убежать хоть куда-нибудь — лишь бы подальше от этой сцены, от этого человека, от тяжёлого взгляда, холодных слов и…

Я резко остановилась, потому что увидела Леона.

Он стоял всё там же. Один. На фоне ворот школы. Лицо его было в тени, но даже на расстоянии я видела, как напряжены его плечи, как судорожно он сжал ладони в кулаки.

Он не обернулся, не пошёл за отцом, не посмотрел в мою сторону.

Он просто стоял. Неподвижно. Один на один со своим молчанием.

На ватных ногах я подошла к нему. Не помню, как пересекла это расстояние — будто ноги шли сами, а разум всё ещё застрял в машине, ошеломлённый тем, что только что произошло.

Он не обернулся. Стоял, как статуя, с затылком, напряжённым до боли.

Я остановилась рядом. Сдерживая подступившие слёзы, всмотрелась в его профиль. Он молчал. Ни единого движения, ни одного взгляда в мою сторону.

— Спектакль закончился. Ты можешь идти, — произнёс Леон.

Холодно. Механически. Словно между нами ничего не было. Но в голосе я уловила трещину — неуловимую, как тонкая царапина на стекле.

Он держится. Изо всех сил. Но ему больно. Очень.

Это знание будто ударило в грудь. Я не думала. Не колебалась. Просто сделала шаг вперёд и… обняла его.

Не потому что хотелось. Не потому что это было «правильно» или «нужно». А потому что не могла не обнять.

Он вздрогнул. Тело его напряглось, как струна. Я почувствовала, что он весь — как стена, готовая рухнуть, если хоть немного её пошатнуть.