Я вздохнула.

— Ужас. Я соглашалась на глупости, но это — уже новое дно.

— Добро пожаловать, Шурик. Здесь тепло, весело и всегда есть план «Б».

10

Я стояла у заднего чёрного входа, кутаясь в огромную серую толстовку с гербом гимназии на груди. Толстовка была настолько велика, что я буквально терялась в ней: рукава сползали почти до колен, а капюшон — если надеть — закрывал мне половину лица. Герб с золотым львом и латинским девизом выглядел внушительно — и, что важно, убедительно.

— Ты уверена, что справишься? — спросил Леон, лениво облокотившись о перила.

— Нет. Абсолютно. — Я натянула капюшон глубже. — Но выбора у меня, кажется, нет.

— Вот и отлично. Главное — не разговаривай. Делай вид, что не выспался и не хочешь жить. Это мой обычный образ на французском.

— Образ? Леон, у тебя там культ личности?

— Пожалуйста, не разрушай миф. — Он подмигнул и слегка подтолкнул меня в спину. — Вперёд, Шурик. Покори зал ожидания ада.

Я вошла. И тут же пожалела об этом.

Коридоры гимназии звучали. Они не просто были заполнены мальчишками — они гудели, вибрировали, как улей, набитый слишком уверенными в себе пчёлами в дорогих кроссовках. Стены сияли мрамором, а потолки были выше, чем моя самооценка после первой неудачи. Я медленно двигалась по коридору, стараясь слиться с окружающей средой. Что было сложно. Очень.

— Эй, Леон! Чё с тобой? — кто-то хлопнул меня по спине. Я вздрогнула и пискнула… ну, почти пискнула. Вовремя прокашлявшись и опустив голову.

— М-м… не выспался, — прохрипела я низким голосом, одновременно стараясь звучать как Леон и не задохнуться от паники.

— Ха! Похоже, вчера опять всю ночь в доте рубился! — и парень, не дожидаясь ответа, бодро протопал дальше.

Я чуть не рухнула прямо на полу. Первое испытание пройдено. Меня приняли за… этого чокнутого принца.

Шагая дальше, я ощущала на себе взгляды. Они были разные — скучающие, оценивающие, насмешливые. Один даже явно смотрел мне в глаза, но потом скосился ниже, к моим ногам. Или… нет. Нет-нет, он что-то понял? Я ускорилась, почти побежала, стараясь спрятаться за каким-нибудь шкафчиком, но коридор, казалось, никогда не заканчивался.

Наконец — дверь. Класс французского.

Я открыла её медленно, как в триллере, где за дверью — либо спасение, либо акула с дипломом.

— Месье Демидов, как неожиданно… рано, — прозвучал голос мадам Дюбуа, и в нём уже чувствовалась смесь усталости и предчувствия катастрофы.

Я молча кивнула, прошла к самому дальнему месту у окна и… рухнула на парту лицом вниз. План: не двигаться. Не дышать. Притвориться мёртвым. Или хотя бы отравленным школьной столовкой.

Вибрация телефона в кармане почти заставила меня подпрыгнуть. Я отошла в уголок коридора, достала телефон — сообщение в общем чате:

Лера:

«Саша, ты где? Математика началась, а тебя нет.»

Даша:

«Ты что, опять застряла в туалете? Или сбежала? »

Я быстро огляделась — вокруг шумные парни, гул голосов, я одна в чужой школе в серой толстовке с гербом гимназии, под которой прячусь от учительницы французского и, возможно, всей оставшейся совести.

Саша (печатает):

«Девочки, у меня жутко разболелся живот… Я ушла домой. Пожалуйста, прикройте на математике, скажите, что плохо себя чувствую.»

Лера (почти сразу):

«Ого. Опять? У нас же цикл в одно время…»

Даша:

«Лер, не начинай! Может, и правда живот, ты что, не помнишь её после той шаурмы на вокзале?»

Саша:

«Да-да! Это точно она! Всё, я пошла валяться под одеялом. Люблю вас!»

Стерла пот с лба (а может, это было отчаяние), убрала телефон и выдохнула.

— Врёшь — врёшь до конца, Козловская, — пробормотала я себе под нос.

Я только улеглась на парту, натянув на голову капюшон серой толстовки,стараясь выглядеть как можно менее живой. В идеале — как мебель. Как подоконник. Как забытая сумка. Всё, что не требует ни голоса, ни лица, ни… женской внешности.

Класс уже наполовину заполнился. Кто-то спорил, кто-то смеялся, один парень пронёсся мимо, пахнущий жвачкой и одеколоном одновременно. У меня в голове звенело от волнения, как будто я по ошибке проникла в улей. Ну, в общем, так и было.

И тут… шух — на мою парту упал скомканный листочек. Я вздрогнула, как от выстрела. Обернулась. Позади, у окна, Егор Титов лениво склонился на стуле, будто и не он только что метнул этот бумажный снаряд.

С опаской я развернула записку. Почерк размашистый, чуть небрежный — мужской, уверенный.