И я не отпускала. Просто стояла, прижавшись щекой к его футболке, вдыхая запах табака, чужого парфюма и какой-то холодной, горькой усталости. Мне было жаль. По-человечески. Без условий.

Слёзы потекли сами — не из-за страха, не из-за жалости к себе. Из-за него.

— Прости, — прошептала я, едва слышно. — Просто… прости.

Он не ответил.

Но спустя несколько секунд я ощутила, как его руки поднялись. Нерешительно, будто он сам не понимал, что делает. Не обняли — скорее легли поверх моих, как жест, в котором не было силы, только тишина.

Так он и стоял. Один в темноте, один в своём мире, который рушился. И я — рядом, просто потому, что иногда человеку нужно, чтобы рядом кто-то был.

Он молчал. Только дыхание стало тяжелее. Медленнее.

Мы стояли так ещё несколько секунд. Я — растерянная, сбитая с толку, с разорванным сердцем. Он — будто вычерченный из стали, только теперь с трещинами.

Потом он отступил. Осторожно, почти незаметно. Освободился от моих рук, не грубо — просто как человек, который больше не может стоять на месте.

Я подняла взгляд.

Леон смотрел в сторону ворот. Лицо было снова маской. Только губы чуть подрагивали — так, что это заметил бы лишь тот, кто стоял так близко, как я.

— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя на меня.

— Но лучше бы ты не видела этого.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один.

И ушёл.

Не оглядываясь. Не оправдываясь. Не объясняя ничего. Растворяясь в темноте, как будто его не было.

А я осталась стоять посреди дороги, с мокрыми щеками и тяжестью на груди, которую не могла ни понять, ни прогнать.

Иногда самое страшное — это молчание после шторма.

В квартиру я вошла, будто сквозь туман. Настроения не было совсем. Всё, что происходило за последние часы, будто оставило на мне невидимую, но ощутимую тяжесть.

Из гостиной доносился радостный визг Тимофея.

— Ещё один блок! Смотри, папа, он встал! — завопил он, восторженно маша деталью Лего.

Папа что-то добродушно пробормотал, поддерживая сына. На кухне слышался тихий скрип лопатки по сковороде — мама пекла блины, напевая себе под нос. Запах свежего теста и ванили обволакивал, как тёплое одеяло.

Я остановилась в прихожей, сжав ремешки рюкзака в руках. На секунду сердце сжалось от чего-то светлого. От этого уюта, от звуков родного дома, от простого счастья, которое раньше казалось таким… обыденным.

А потом — словно холодной водой облили.

Леон.

Перед глазами снова вспыхнуло — резкая пощёчина, напряжённое лицо, сдержанный голос: «Ты можешь идти».

Он был окружён роскошью, деньгами, машинами, водителями, идеальной одеждой, но… такое ощущение, что самого главного у него не было. Того, что сейчас было передо мной — без шума, без показухи. Просто любовь. Простая, настоящая. Без условий.

И стало больно.

По-настоящему больно. Не за себя. За него.

20

На следующий день у ворот школы меня подловили Лера с Дашей и потащили в сторону столовой.

— Вы что, подкупить меня решили с утра пораньше? — усмехнулась я, глядя на чай и булочки, уже стоящие на столе.

— Лера говорит, что сытой ты будешь более разговорчивой, — невинно пояснила Даша.

Я рассмеялась, села и покачала головой:

— Вы же всё знаете. Зачем вам теперь ещё и допрос?

— Ну да, знаем. Но! — Лера подалась вперёд. — Нас интересует одно. Зелёноглазый красавчик из гимназии. Ты с ним явно знакома ближе, чем мы думали. Как вы… ну, ты поняла.

Я вздохнула, откинулась на спинку стула.

— В тот день, когда я пробралась в общежитие, я думала, что все мальчики уже разъехались. В коридоре послышались шаги, и я в панике юркнула в ближайшую открытую комнату. Решила спрятаться — зашла и забилась за штору.

— Ну и? — прошептала Лера, нависая надо мной.

— Ну, я сидела, почти не дыша. А потом… дверь открылась. Кто-то вошёл. Я сначала подумала — всё, попалась. И не ошиблась. Это был Леон. Он заметил меня почти сразу. Подошёл, отдёрнул штору и…

— Увидел там тебя. — Даша округлила глаза. — Ты, наверное, чуть не умерла?

— Почти, — буркнула я. — Он был в шоке не меньше моего. Сначала решил, что я вор или фанатка. Но потом… не выдал. Наоборот. Помог.

— Помог? — хором переспросили обе.

— Да. Он помог найти… «реквизит» для пари. А потом провёл меня через чёрный ход. Но взамен выставил условие — я должна была стать его «личным секретарём». Ну, типа, выполнять его поручения. Мол, «за молчание».