Вчерa, в воскресенье, ничего нового не произошло. Бельвильские стрелки по очереди сменяли друг друга y таинственной пушки, еще дремавшей в своей опоке, как куколка бабочки в коконе. Мы до того успокоились, что я взял да расположился за письменным столом самого господина Фрюшана-старшего, решив записать то, что произошло в рождественскую ночь. Примерно в полдень явился мой кузен Жюль со своим дружком Пассаласом. По их словам, узурпаторы, засевшие в мзрии, не собираются применять против нас силу, однако это не псмешает им попытаться взять вас иным манером. Жюль в этот рождественский день обежал весь Париж: в мясных дают свежую конину -- очевидно, на северном направлении произошли кровопролитные бои. Люди состоятельные не

пожелали отказаться от традиционного ужина в сочельник. Кролик идет за сорок франков, индейка -- за сотню, кошка -- за двадцать, a буасо картофеля стоит тридцать франков.

– - A чтобы "еще сильнее разжечь вашу социальную ненависть", как выражается наш друг Риго, так вот, любезные мои оборванцы, послушайте-ка, какое в сочельник было меню в ресторане "Вуазен": "Весенние овощи -консервированные. Рыба из Сены -- редкость. Котлеты из волчьего мяса с горошком-- огромная редкость. Кошка с гарниром из шести крыс. Жареная верблюжатина. Побеги спаржи -- консервированные. Бисквитный пудинг из морских водорослей. Груши. Яблоки. Виноград*. (Волк и верблюд -- это из зоалогического сада. Кошка смала одним из самых изысканных мясных блюд, так что в течение нескольких недель это домашнее живомное полностью иечезло.)

Нынче утром, в понедельник, литейщики вышли на работу. Маркай, Бавозе, Удбии и Легоржю первым делом подошли пожать руку Матирасу и Бастико, Пливару и Нищебрату, которые при оружии несли караул y опоки. A Фигаре, Сенофр, Бараке и Барбере сделали вид, будто не замечают наших стрелков. Шашуан прямо нас спросил, к чему это мы уперлись как дураки, только зря навредим и тупику, и литейщикам. Тонкерель -- он явился последним -- сразу оценил ситуацию. Поклонился нам издали с вымученной улыбкой, потом заговорил о чем-то с Маркайем. Мне не удалоеь удержать Марту, и она, подскочив к ним, стала дергать их за рукав:

– - Hy как, будем вынимать нашу пушку или нет?

– - Ox, отстань ты ради бога, сейчас не время.

– - Вы же сами говорили, двадцать четыре часа, a уже больше тридцати прошло...

– - Слушай, дочка, тебе сказали: не меньше двадцати четырех часов. Если продержим больше, вреда не будет. Хоть в этом-то, кажется, можешь нам поверить?!

Явился господин Фрюшан, элегантный, манерный, словом, такой, каким ему и полагается быть. Поднявшись по металлической лестнице, хозяин литейной остановился на минутку возле своего наблюдательного пункта и оглядел свои владения. Потом привычным жестом подозвал к себе мастеров. A еще через четверть часа на трех ломовых дрогах, запряженных каждая шестеркой лоша

дей, привезли бронзу для официальных заказов. Рабочие деловито хлопотали y опок и печей, где, гудя, разгорался огонь.

Четверка часовых переглядывалась, переглядывались в мы; нам стало не по себе. Среди этой деловой суеты мы, бездействующие, были на редкость неуместны. Наше оружие и наша стража явио стесняли именно самих рабочих, и так как мы отлично понимали это, то тоже испытывали неловкость. Там, наверхy, в своей стеклянной будке господин Фрюшан, посасывая сигару, разбирал корреспонденцию. Литейщики, формовщики и старшие мастерa десятки раз проходили мимо нашей пушки, но даже искоса на нее не глянули.

За печью JJ° 3 Барбаре и Бараке оживленно беседовали с пятью литейщиками; этих пятерых не было здесь в рождественскую ночь. A теперь эта пятерка бросала сумрачные взгляды в нашем направлении.

– - Недостает только, чтобы Бельвиль всем свои законы навязывал!
– резко произнес один из них.

Маркай доспешил вмешаться, желая успокоить Сенофра и Фигаре, и только с помощыо подошедшего Тонкереля удалось их утихомирить.

Господин Фрюшан, наблюдавший за этой перепалкой со своей вышки, явно разочарованный удалился к себе в кабинет.

– - Вот видите,-- прошептал старший мастер, взяв под руки Гифеса и меня,-- из-за вас, чего доброго, может драка начаться. Есть y нас два-три молодчика, которые только этого и ждут. Попробуем добром уладить. Мы тут потолковали с Маркайем. Можете ему полностью доверять, он член Интернационала.

После такого представления секретарь синдиката литейщиков Маркай, круглоголовый мужчина с болышши черньши глазами, с висячими усами и узенькой бородкой, изложил нам принятое ими решение: пушку "Братство" окончательно доделают рабочие, они останутся добровольно в литейной после конца смены. Ho с господином Фрюшаном можно будет договориться лишь на следующих условиях: стрелки немедленно покидают не только литейную, но и вообще территорию завода.

– - Об этом и речи быть не может,-- отрезал Гифес. Тонкерель обиженно отошел прочь, a Маркай на прощание бросил типографщику:

– - Ты неправ, гражданин.

B полдень, когда литейщики, примостившись y печей, подкрепляли свои силы скудным завтраком, принесенным из дому, Пальятти, Янек, Шиньон и Феррье сменили стоявших на карауле y нашей пушки, по-прежнему зажатой опокой, Матирасa, Бастико, Пливара и Нищебрата.

Ho вот для Марты пересменки нет, она даже на минутку не желает сбегать в тупик. Она, Марта, всегда живет только одной- единственной целью. И она не отходит от нашей все еще не родившейся пушки. Марта вроде лука, который достигает полного своего совершенства лишь в тот миг, когда вылетает стрела. На память мне приходят ee слова, сказанные в полусне: "Сначала празднуют..." Hy a если нам с боями все-таки удастся вырвать пушку? Что ж, после одержанной победы эта пламенная душа понесется искать новый праздник. И ей потребуются новые стрелы, чтобы напряглась тетива.