"Я матросом был в девяностом году,

нашу "Клару" чуть не затерло во льду,

был капитан далеко не трус,

но погиб и он, и помощник, и груз.

Я на шканцах старшим остался с тех пор,

пошли мы по компасу на Лабрадор,

в Нью-Йорке меня отпустил судья,

пошел в Австралию боцманом я.

А там - золотой лихорадки разгар.

Я решил: попробую снять навар.

В Нарроумайне я рылся в песке,

вернулся в Мельбурн - миллион в кошельке.

Ловлей жемчуга стал я пытать судьбу

и вылетел с делом этим в трубу,

в Квинсленде женщину я повстречал

на полмиллиона карман полегчал.

Я завяз у фиджийки этой в сети,

двух парней родила она, черных почти,

но третий мальчишка сверкал белизной,

я подался во Фриско, и он со мной.

Там я бойню завел, а при ней - магазин,

за прилавок встанет, думал, мой сын,

но лишь пил досветла он и спал дотемна,

белокож, синеглаз, а душа - черна.

Он в Синг-Синге сейчас, худой, как скелет,

мне ж в магазине продыху нет,

но черные дети ему неровня,

в Южных Морях не бесчестят меня!

И вот я туда стремлюсь со стыдом,

там у черных детей мой счастливый дом,

оттенок кожи не сущий ли вздор?

Лучше черный трудяга, чем белый вор!.."

ХАРРИ МАРТИНСОН

(1904-1978)

ПОГТ ПАЯЦ

Пусть - ни звука, ни слова

о житье, о бытие.

Шлягер - слышишь ли - новый

запел шансонье.

Жизни знаю я цену,

радость - в вине.

Для чего же геенну

малевать на стене?

В сердце - песня и трепет.

Ни тревоги в уме.

Лепет в мире, лишь лепет.

Звезды, звезды во тьме.

ЭПИЛОГ

К цели на ощупь ищем дорогу:

в ответ нам - ветры

летят, рыдая,

чтоб сгинуть вскоре.

Благочестивые, рвемся к богу:

в ответ нам - реки

шумят, впадая

в пучину, в море.

Бредем по пустыне в жгучую даль мы,

единственный компас - наша мечта.

Но едва зашумят над оазисом пальмы

постигаем: чаша не испита,

с новой надеждой вперяем взгляды

в рыжий простор беспощадной хаммады.

Говорок проходит по каравану,

мы снова смотрим в море песка.

Короче не стала тропа к Иордану,

мираж растаял, цель далека.

Ропот рождается поневоле:

затем ли живем, идем - для того ли?..

Где виснет над севером, скованным стужей,

сиянья полярного бахрома,

на юге, в пустыне, где крик верблюжий

возвещает о жажде, сводящей с ума,

никто не сумел разыскать доселе

разгадки, нашей конечной цели.

Говорок проходит по каравану,

мы снова смотрим в море песка.

Короче не стала тропа к Иордану,

мираж растаял, цель далека.

Но вперед, от восхода и до восхода,

бредет караван человечьего рода. ИЗ ПОЭТОВ ДАНИИ

ХАЛЬФДАН РАСМУССЕН

(1915- 2002)

КОЕ-ЧТО О ВСЕМОГУЩЕСТВЕ

Пересекаю робкой походкой

луг, что подснежниками зарос,

и, светом весенним залитый, кротко

в небо смотря, задаю вопрос:

во исполненье чьего проекта

почки березы набухли, дрожа?

Ведь, несомненно же, создал некто

кукушкой - кукушку, стрижом - стрижа!

Что за рефлекс такой, и откуда?

Кем придуманы жабы, кем - журавли?

Кто вершит непостижное это чудо

в любом позабытом краю земли?

Одна и та же свершается тайна,

пред которой слова отступить должны.

И всюду мучит людей не случайно

секрет пробуждающейся весны.

Но ни из чуждых краев, ни из отчих

известия о разгадке нет

и придется мне расписаться за прочих,

проговориться, выдать секрет.

Предположить я, пожалуй, способен:

подает о себе отовсюду намек

ребенок - величествен, крылоподобен,

вездесущий, животворящий божок.

Он танцует во всем, и мир ему тесен,

он везде и всюду, в каждой судьбе,

но главное чудо - что он бессловесен,