— Заговорщиками? — обернулся я.

Но Ррык уже растворялся. Его контуры становились прозрачными, превращались в серебристый дым.

— Услышишь много интересного, человечек. Много интересного и страшного. Держись покрепче за своего бурундука. И за свою душу. Здесь легко потерять и то, и другое.

Он исчез. Остался только запах озона и легкий, необъяснимый холодок, пробежавший по спине.

Коридоры Центральной Клиники оказались настоящим лабиринтом. Мы шли молча — Серебряный впереди, быстрым, размеренным шагом, я следом, стараясь не отставать. Повороты следовали один за другим без всякой видимой логики. Направо. Налево. Снова направо. Вверх по широкой парадной лестнице. Вниз по узкой, служебной.

Он водит кругами. Запутывает. Чтобы я не смог найти дорогу обратно, если захочу уйти.

— Паранойя? — спросил я после пятого одинакового поворота.

— Предосторожность.

— От кого?

— От всех.

Лаконично. В стиле Серебряного. Но в его голосе появилось что-то новое. Напряжение? Усталость? Или даже… страх?

— Куда мы идем?

— На встречу.

— С Тайной Канцелярией?

— Можно и так сказать.

Уклончиво. Значит, что-то не так. Это не официальная встреча? Или официальная, но не та, которую я ожидаю?

— Игнатий, если вы меня обманули…

Он остановился. Резко, словно наткнулся на невидимую стену. Обернулся. В его бледных, почти бесцветных глазах промелькнула странная смесь раздражения и… сожаления?

— Разумовский, определитесь, чего вы хотите. Спасти жизни? Или соблюсти протокол? Получить официальное одобрение Гильдии? Или запустить производство антидота как можно скорее?

— Я хочу правды.

— Правда — это роскошь, которую мало кто может себе позволить, — он усмехнулся без тени веселья. — Особенно в столице. Особенно сейчас.

— Красиво сказано. Но я все равно хочу знать, куда вы меня ведете.

Он отвернулся. Постоял секунду, глядя в тускло освещенный конец коридора. Потом произнес тихо, почти шепотом:

— К людям, которые решают судьбу Империи. Не де-юре, а де-факто. Не на бумаге, а в реальности. Это все, что я могу сказать. Остальное… увидите сами.

Он продолжил свой путь. А я, посмотрел неодобрительно ему вслед и последовал за ним, понимая, что пути назад уже нет. Я добровольно входил в кроличью нору, совершенно не представляя, что ждет меня на дне.

Мы остановились перед старым, выцветшим гобеленом. Потертые края, потускневшие нити. Сюжет едва различим — Целитель, склонившийся над раненым воином.

Классическая аллегория: Милосердие побеждает смерть. Работа была старая. Триста лет, не меньше. Времен основания клиники.

Серебряный подошел к гобелену. Провел рукой по его нижнему краю — движение было отработанным, привычным. Он делал это сотни раз.

— Истина и знание, — произнес он.

Девиз Гильдии Целителей. Но интонация… это было не просто цитирование. Это было заклинание. Пароль.

Гобелен дрогнул. Едва заметно, словно от сквозняка. А потом… часть стены за ним бесшумно отъехала в сторону. Никакого скрежета, никакого скрипа. Идеально смазанный механизм. Или магия.

За стеной — темнота. И узкая винтовая лестница, уходящая вниз.

— Прошу, — Серебряный указал на проход. — После вас.

— Да нет уж, после вас, — улыбнулся я.

— Если бы я хотел вас убить, господин Разумовский, я сделал бы это еще в Муроме. Проще, дешевле и гораздо меньше свидетелей.

— Я не боюсь, — ответил я. — Будет надежнее, если вы вступите в тьму первым и покажете дорогу.

Серебряный стиснул зубы, но пошел вперед.

Лестница оказалась древней. Камень под ногами был стерт тысячами шагов — по центру каждой ступени образовалась глубокая, гладкая выемка. Сколько людей прошло здесь за эти века?

Единственным источником света были магические светлячки, вмурованные в стены через равные промежутки. Они давали холодное голубое свечение. Достаточно, чтобы не споткнуться. Недостаточно, чтобы разглядеть, что ждет впереди.

Спускались молча. Я считал ступени — привычка из прошлой жизни, въевшаяся в подкорку. Сорок восемь. Четыре пролета по двенадцать. Симметрично. Кто-то здесь очень любил порядок.

— Игнатий.

— Да?

— Зачем вам все это? Что вы получите в итоге?

Он помолчал. Наши шаги гулко отдавались в узком пространстве.

— А что вы получаете, спасая жизни?

— Удовлетворение. Чувство выполненного долга. Смысл существования.

— Вот и у меня примерно то же самое, — в его голосе прозвучала непривычная искренность. — Только я спасаю не отдельные жизни, а целую Империю.