Лекарь — молодая женщина с усталыми, но очень внимательными глазами — слушала, кивая.

— Отличная работа, коллега. В таких условиях… это был подвиг.

— Это была необходимость.

— Можно ваше имя? Для протокола.

— Разумовский. Илья Григорьевич. Центральная Муромская больница.

Она на секунду замерла.

— Разумовский? Тот самый?

Так, приехали. Новости летят быстрее этого дирижабля. Я больше не просто лекарь. Я — имя. А это может быть как преимуществом, так и мишенью.

— Не знаю тот или нет…

— Честь познакомиться с вами! Вы герой, господин лекарь Разумовский.

Мерзлякова аккуратно переложили на носилки и погрузили в машину. Перед тем как закрыть двери, он приподнялся.

— Господин лекарь Разумовский! Я ваш должник! Навсегда!

Скорая с воем сирены уехала. Я вернулся в салон за вещами. И попал под овацию.

Все пассажиры встали и аплодировали. Стюардессы, пилоты, даже та странная пара из последнего ряда. Студент-медик смотрел на меня со слезами на глазах. Аплодисменты? За что? За то, что я делал свою работу? Это было абсурдно. Я просто хотел найти тихий угол и поспать неделю.

— Смотри, двуногий! — восторженно пискнул Фырк. — Они тебя любят! Помаши им ручкой! Пошли воздушный поцелуй! Ты же теперь звезда!

— Спасибо, — сказал командир корабля, пожимая мне руку. — За тридцать лет в авиации я не видел ничего подобного. Вы совершили невозможное.

— Я сделал возможное. Просто в экстремальных условиях.

— Скромность вам к лицу, господин лекарь. Но мы все видели чудо.

Выйдя из здания аэропорта в предрассветную темноту, я достал телефон. Экран высветил время — четыре тридцать утра. И три пропущенных звонка от Серебряного.

Я набрал его номер.

— Наконец-то! — голос Серебряного был раздражен, как у кота, которого разбудили не вовремя. — Где вас носит, Разумовский? Рейс сел больше часа назад!

— Была небольшая медицинская ситуация. Пришлось задержаться.

— Медицинская ситуация? В дирижабле?

— Сердечный приступ у пассажира. Осложненный.

На том конце повисла пауза. Потом я услышал тихий смешок.

— Вы даже в воздухе не можете удержаться от спасения жизней? Это уже диагноз, Разумовский.

— Это профессия. Где встречаемся?

— План меняется. Вы не едете в гостиницу. Мы ждем вас прямо сейчас. За вами уже выслана машина. Черный «Представительский», номер x777XX. Водитель ждет у центрального выхода.

— Куда ехать?

— Центральная Клиника Гильдии Целителей. Я встречу вас там.

— А встреча в Тайной Канцелярии?

— Позже. Сначала нужно подготовиться. И Разумовский…

— Да?

— Постарайтесь больше никого не спасать по дороге. У нас мало времени.

Он отключился. Я остался один в предрассветной темноте. Вдалеке показались хищные фары чёрной машины. Одна битва закончилась. Но теперь начиналась другая, куда более сложная и опасная.

Черный автомобиль действительно ждал.

Длинный, лакированный, с глухо затемненными стеклами. Правительственный класс. Явно не такси. Это уже было не просто приглашение. Это был вызов на ковер.

Водитель — молчаливый тип в форменной фуражке, с лицом, высеченным из камня, — без единого слова открыл заднюю дверь, подождал, пока я устроюсь на мягкой коже сиденья, и так же молча тронулся с места.

Столица встретила меня своим имперским величием и почти осязаемым холодом.

Широкие, идеально чистые проспекты, освещенные необычными электрическими, а газовыми фонарями, дававшими мягкий, желтоватый, почти театральный свет.

Дворцы и особняки, фасады которых подсвечивались разноцветными магическими огнями, создавая иллюзию вечного праздника. Изящные мосты, перекинутые через Москву-реку, каждый — уникальное произведение архитектурного искусства.

Но при всем этом великолепии было что-то… неправильное. Слишком чисто.. Слишком мертво. Как анатомический препарат в банке с формалином — все на месте, каждая деталь идеальна, но жизни нет.

— Красиво, — прокомментировал Фырк, буквально прилипнув к окну своей призрачной мордочкой. — Но холодно. Нет души. Как в морге — все стерильно и по полочкам, а жизни — ноль.

— Это столица. Тут душа — дефицитный товар.

— А люди где? Утро же!

Действительно, улицы были абсолютно пусты. Ни ранних прохожих, спешащих на работу, ни дворников. Только редкие автомобили проносились мимо, такие же черные, лакированные и молчаливые, как наш. Странно. Пять утра. Даже в Муроме в это время уже появляются первые признаки жизни.