Почему так долго?

– Туда чуть пробились. По дороге бомбят. Начальник политотдела приказал дождаться вечера.

– Что в политотделе?

– Просили вас завтра приехать. Устно приказано передать: во время вчерашней бомбежки из эваколагеря бежала большая группа пленных. Большинство переловлено, отдельные группы еще бродят. На ночь выставить патрули.

– Понятно. Сейчас назначьте кого-нибудь из шоферов. Зайцева не трогать.

Покончив с текущими делами, Пресс усаживается читать военкоровские письма. Занимается он этим ежедневно, читает внимательно, не торопясь, и не было еще случая, чтобы он перепоручил эту работу кому-либо другому. Сколько бы писем ни было, они все будут прочитаны, и на каждом коротко указано: подготовить в номер, дать в подборку, написать автору...

Редактор терпеть не может, когда в такие минуты его прерывают, но сегодня, против обыкновения, нарушает свою привычку сам.

– Наш Пушкин в госпитале, - дочитав очередное письмо, сообщает он.

– Что с ним?

– То-то он давно не пишет!

– Вот слушайте, всех касается: "Здравствуй, дорогая наша газета! Пишет вам военкор Пушкин Александр Сергеевич. Вы, наверно, заругали меня, что я не шлю заметок. Сообщаю, что вторую неделю лежу в госпитале.

Малость задело мне ногу, пришлось подлечиться. Нахожусь недалеко. Скоро вернусь в часть, я тут уже хожу и даже сработал госпиталю стол, худо у них с этой утварью. Кормят - обижаться нечего, и уход хороший. Газету получаем, читаем вслух. Ребята, которые на излечении, просят, чтоб вы там что-нибудь посмешнее напечатали, охота когда и посмеяться. А еще сообщаю, что заместо себя оставил военкором Петра Гусева, да вот только душа изболелась: тугой он больно на слово..."

Отложив письмо в свою личную папку, Пресс с уважением говорит:

– Аккуратный человек! Написать ему надо. И насчет уголка сатиры правильно. Давно не давали.
– Потом он смотрит на часы, зовет:

– Прохоров, Гранович!

– Да.

– Слушаю.

– Ложитесь спать. Кузнецов тоже может отдыхать.

По газете дежурим я, Метников и Чернякова. В два вас разбудят - в караул. Все.

– Спать не хочется.
– протестую я.
– Михаил Аркадьевич, отдохните сами.

– Но, но! Когда поменяемся должностями, тогда распоряжайся. Выполняйте приказ!

Засыпаю сразу и не могу поверить, что проспал пять часов, когда меня будят. В доме тихо. Все улеглись, и только Пресс "напоследок" просматривает уже печатающуюся газету. Он в нижней рубашке, веки у него покраснели.

– Ага, встали. Идите сменяйте Гулевого. Дежурите до пяти.

В первое мгновение темнота ослепляет: черная непроглядная стена. Стоит, кажется, сделать шаг - и непременно ударишься.

– Ну и ночка, - бурчит Гранович.

– Прохоров?
– окликает совсем рядом Гулевой.

Через минуту ночь кажется уже не такой темной. Виден короткий ряд изб, пятно амбара посередине; заросший густым кустарником овраг - слева от нашего дома.

– Пока все тихо, - говорит Гулевой.
– Ну, счастливо.

Граиович отправляется в противоположный конец села: он видит лучше. Слышно, как хрустит под его ногами снег. Потом шаги утихают.

Неприятное чувство неуверенности, одиночества охватывает меня. В кустах чудится подозрительный шорох.

Может быть, там немцы? Вскидываю автомат и тут же забрасываю его на плечо. Нечего трусить! Недалеко Гранович - стоит крикнуть, и он отзовется. В десяти шагах спят товарищи. А вообще какая гнусная, тишина! Хоть бы собака тявкнула.

Т-ш-ш, идут!

– Кто?

– Смотри не застрели.

Я облегченно вздыхаю. Гранович подходит вплотную, негромко спрашивает:

– Спички есть? Давай подымим. Холодно.

Прижавшись к крылечку, молча курим. Прикрывая рукой трубку, Гранович задумчиво говорит:

– Знаешь, в тарную ночь особенно остро чувствуешь, что земля маленькая. Жить бы на ней мирно. Не хотят!

– Для них же хуже.

Расходимся, и снова угнетающая тишина заставляет поминутно оглядываться, прислушиваться. Только снег похрустывает. Тридцать шагов вперед, тридцать - назад.

И сразу, не поняв еще, в чем дело, кричу первые всплывшие в памяти немецкие слова:

– Hande hoch! [Руки вверх! (нем.)] Над кустарником, сдергивая с тихой деревушки густую пелену ночи, взлетает красная ракета.

Почти одновременно красная ракета вспыхивает над другим концом села. В морозной тишине хлестко бьет автомат Грановича.

А в небе плывет уже прерывистый надсадный рокот.

Дверь нашего дома хлопает.

– Прохоров!

– Что случилось?

– Ракеты! Летят!..

Вплотную подбегаю к кустам, стреляю. В кустах ктото ломится. Ага, здесь гадина!

– Прохоров, сюда!

– Сейчас, сейчас!

Выстрел, второй, третий.

– Сережа, Сережа!
– звенит голос Машеньки.