– Ешь, Павлик.

Мальчик набивает полный рот хлебом и колбасой.

Маленький человечек ест с такой жадностью, что мне становится не по себе. Не только за убитых, но я за голодных детей ответят нам те, кто затеял эту войну!

– Ты лучше прожевывай, а то живот заболит.

Павлик минуту ест медленнее, потом снова начинает глотать каменные ломтики колбасы.

– Будет, - говорю я ему. Серые глаза мальчика глядят огорченно.
– А это возьми домой. Вечером поешь.

Павлик помогает засунуть остатки колбасы в свой карман, неуверенно спрашивает:

– Мама ругать будет?

– Не будет. Скажи - солдат дал.

– Я пойду к бабе.

– Беги, Павлик, беги.

Маленькая фигурка в коротком синем пальтишке и больших сапогах мелькает между деревьями, исчезает.

Пора теперь собираться и мне.

Поезд переполнен. Никогда так много не ездила Россия, как в эти трудные годы. Раненые и здоровые, военные и гражданские, мужчины и женщины, взрослые и дети... А навстречу переполненному поезду гремят тяжелые товарные составы. На платформах, обтянутых брезентом, мелькают орудийные дула, башни танков, грузные тягачи. На фронт, на фронт!.. Гитлеровская гадина, придавленная в Сталинграде, израненная и обозленная, уползает все дальше и дальше на запад. За эти месяцы освобождены Великие Луки, Моздок, Пятигорск, Воронеж, Краснодар, прорвано кольцо ленинградской блокады.

И снова горькое чувство собственного бессилия отравляет сознание: добивать фашистскую гадину будут без меня...

В вагоне тесно, душно. Воздух пропах крепкими запахами недолгого жилья - потных тел, прелых портянок, пайковой селедки, забористой махры.

Мне повезло: я устроился на третьей багажной полке, - дорожные острословы окрестили ее "люксом". Перестук колес, звон жестяных чайников, грубоватые голоса солдат, игривый девичий смех и плач ребенка - все это.

шумит многоголосо, неумолчно, беспокойно. Голова начинает тихонько ныть.

– Бросила она его. Как ушел, так и скрутилась!

– Дали ему под Сталинградом!

– Семен, глянь-ка, река!

– А вы не нахальничайте! Рукам воли не давайте!

– Мам, мама, - пить!..

Через сутки я буду дома. Пожалуй, в первый раз становится ясно, что дома у меня нет. Правда, своей квартирной хозяйке написал, что скоро вернусь - крыша над головой будет. Но это - все. Нет ни отца, ни матери, ни Оли... Нет в городе, очевидно, и никого из ребят.

А может, сойти где-нибудь да остаться? Работники нужны всюду. Нет, тысячу раз нет!

На остановках пассажиры расхватывают в книжных киосках "Правду", "Красную звезду", крохотные районные газеты, толпятся возле репродукторов. Накануне я "Последний час" передано сообщение об итогах боев на Ленинградском фронте. Измятые газеты идут по вагону.

Перебивая друг друга, люди радостно называют освобожденные населенные пункты, снова и снова повторяют цифры трофеев: сотни пушек, танков, миллионы патронов и снарядов, десятки тысяч навсегда утихомиренных головорезов. Идет наша армия!

Под вечер, когда головная боль утихает, уступаю во временное пользование свой "люкс" бородатому старшине, пристраиваюсь на его место у окна. Плывут навстречу черные вешние поля, березовые рощи, сизые хвойные леса.

На станциях молодайки торгуют нехитрой снедью военных лет: ржаными, на поду печеными лепешками, вареной картошкой, синеватым кислым молоком. Полно грустить, солдат, - жизнь продолжается!

Как-то странно видеть эту молоденькую девушку в голубенькой кофточке за столом секретаря горкома. У нее распушившаяся на лбу прядка волос, ямочки на щеках.

Эти ямочки раздражают почему-то больше всего. Фамилия нового секретаря - Жукова.

– Ну, что же, хорошо, - возвращает она мой комсомольский билет.
– Актив прибывает! Значит, опять в редакцию?

– В редакцию.

– На комсомольскую работу не хотите?

– Я - газетчик.

Девушка озабоченно хмурится.

– На механическом заводе нужно менять комсорга.

Слабый товарищ. Была там у нас толковая девушка, уехала. Замуж вышла.

У меня глухо торкает сердце, голова начинает шуметь. Я встаю.

Секретарь, не приподнявшись, протягивает руку.

– Сегодня у нас в театре вечер - встреча молодежи города с фронтовиками. Может, выступите?

– Вряд ли. Не готовился.

– А что ж тут готовиться? Запросто.

– Подожду.

Выхожу на улицу, закуриваю. Куда же теперь отправиться? Кроме редакции, кажется, идти некуда. В городе никого из своих ребят не нашел: все в армии.

Поярков сидит в кабинете, пишет.

– Видишь, - кивает он, - редактор отвечает на письма рабкоров, а ты гуляешь. Не годится!