Девушка подбегает, когда над головой нарастает пронзительный тонкий визг.

Швырнув автомат, сбиваю Машеньку с ног. Тугая горячая волна поднимает меня и легко, словно я перышко, куда-то бросает. В эту секунду понимаю, что на улице не ночь, а день. Прямо в глаза бьет красное-красное солнце...

Солнечным апрельскиим днем 1943 года меня выписывают из госпиталя. На руках ненавистный "белый билет" - к службе в армии не пригоден. Заключение комиссии написано трудноразбираемой латынью, в переводе на общедоступный язык это означает какое-то мудреное осложнение на глаз, результат контузии. Правый глаз действительно побаливает, немного шумит голова...

Зеленый вещевой мешок за спиной, шинель да проездной литер - это все, что осталось у меня от армии. Грустно, солдат!

Привокзальный сквер только что освободился от снега, Я сижу на облезлой скамейке, слушаю, как весело гомонят птицы. Поезд будет через час.

Как все-таки досадно обернулся для меня тот ноябрьский день.

...Очнулся я от мучительной головной боли. Голова забинтована, открыт только левый глаз. Белый, ослепительно белый потолок, и на нем солнечный зайчик.

– Вот и чудесно!
– слышится незнакомый женский голос.
– Как вы себя чувствуете?

Надо мной наклоняется молодое женское лицо.

У женщины - спокойные, внимательные глаза, тонкие, кажется, немного выщипанные брови. На голове - белая докторская шапочка.

– Я что, в госпитале?

– Да, в госпитале. Вы только не волнуйтесь. У вас ничего опасного нет. Вы контужены. Поэтому и голова болит.

– А глаз?

– Глаз цел. Но возле глаза несколько царапин. Болит?

– Немного болит. Мы в К.?

– Нет. Вас прямо привезли в Т.

– Позвольте, почему в Т.?
– волнуюсь я.
– А редакция?

Женщина улыбается.

– Редакция ваша теперь далеко. Лежите, поправляйтесь.

Вскакиваю и тут же со стоном падаю на кровать.

В голове стучат тяжелые молоты. Сейчас голова разлетится вдребезги! В глазах плывет горячий, красный туман...

Потом туман рассеивается, снова виден ослепительно белый потолок, звучит спокойный женский голос:

– Вот видите, не нужно волноваться.

– Написать можно?

– Пожалуйста. Сейчас скажу, чтобы вам принесли бумагу и карандаш. В вашей шинели, кстати, было письмо - на ваше имя.

– Где оно?

– Не волнуйтесь! Сейчас пришлю.

Минут через пять розовощекая санитарка приносит письмо и бумагу. На конверте со штампом нашей газеты крупно написано: "С. Прохорову".

Коротенькая записочка:

"Сережа! Вас увозят, пишу наспех. Поправляйтесь.

Говорят - не страшно. Все передают вам привет. Обязательно пишите! Не знаю, какими словами благодарить за то, что вы сделали. Просто целую. Машенька".

В письмо вложена маленькая фотографическая карточка. Машенька улыбается. Я смотрю на карточку, переворачиваю ее. Наискосок - строчка: "Если будет трудно - позови". Машенька, милая, дорогая Машенька, вот кто настоящий друг!..

Потом - четыре месяца в госпитале, легкое подергивание века на правом глазу, шумок в голове, крупный разговор с начальником медицинской комиссии, проейдной литер - и вот я на вокзале.

Солнце припекает все сильней, шинель становится теплой. Хорошо бы сейчас растянуться на этой облезлой скамейке, запрокинуть голову, смотреть в небо.

– Ты спать хочешь?

Я не заметил, откуда появился этот, лет четырех-пяти любопытный товарищ. Синее, многократно латанное пальтишко едва доходит ему до колен, на ногах - большие, не по возрасту сапоги.

– Нет не хочу. А ты откуда взялся?

– Пришел.

– Откуда пришел?

– От себя.

– Так... А где живешь?

– У мамы.

– Понятно. Зачем же она тебя одного пустила?

– Бабка пустила. Мама работает.

– Заблудишься. Дом не найдешь.

Тема разговора явно не устраивает моего собеседника.

Он круто меняет ее.

– Ты солдат?

– Солдат.

– Наш папа тоже солдат. Когда он приедет, привезет колбасы!

– Тебя как звать?

– Павлик.

– Знаешь, Павлик, давай с тобой обедать. У меня есть колбаса.

– Давай, - мгновенно соглашается Павлик.

Он садится рядом, очень внимательно следит за каждым моим движением. Стелю на лавку газету, развязываю вещмешок. Пока обдираю и режу сухую колбасу, Павлик неудержимо глотает слюни.