– Завтра выйду, Петр Гаврилович. Сейчас был в горкоме комсомола, встал на учет.

– Ну, как тебе -секретарь, понравился?

– Да так, не очень...

– Не очень, говоришь?
– Поярков откладывает ручку, насмешливо смотрит.
– Торопишься, дорогой, с выводами.

Очень хороший работник! Ты о ней что-нибудь слышал?

– Нет.

– Оно и видно. Еще небось и надерзил?

– Тоже нет.

– И то хорошо. Внимательная, сердечная девушка.

– Ага, внимательная! Здоровается, прощается - даже не приподнимается!

– А ты хочешь, чтобы перед тобой во фронт вставали?

– Зачем во фронт? Элементарная вежливость.

– Вот узнай получше, познакомься. Тогда насчет вежливости и говори.

– Звала сегодня в театр, встреча с фронтовиками.

– Знаю. Обязательно сходи. И отчет напишешь - вот тебе первое задание.

– Это сделаю.

Петр Гаврилович снова берется за ручку.

– Теперь не мешай. А завтра с утра, чтоб как штык был!

– Есть!

Вечером отправляюсь в театр. В фойе играет жиденький духовой оркестр. Как в прежние времена, огибая зрительный зал, по коридору ходит шумная толпа. Ребят мало, больше девушек, очень много подростков. И самое обидное - никого знакомых.

Впрочем, вот и первое знакомое лицо. Из-за кулис выходит Жукова. Я даже приподнимаюсь с места, хотя сижу недалеко от сцены.

Припадая на левую ногу, секретарь горкома подходит к столу. Кажется, слышно даже, как поскрипывает ее протез. Жукова одета в форменное защитное платье, на груди у нее остро вспыхивает золотая звездочка. Сидящие слева от меня подростки неистово колотят в ладоши.

– Товарищи, - волнуясь, говорит Жукова.
– Вечер встречи молодежи города с фронтовиками объявляю открытым. Слово для предложения по составу президиума имеет...

Каждый раз, когда смуглый паренек в коротеньком пиджаке называет очередную фамилию, зал дружно и горячо аплодирует. Члены президиума занимают свои места. С удивлением и гордостью всматриваюсь в юные, раскрасневшиеся лица семнадцатилетних новаторов, знатных железнодорожников, токарей. Вот они, вчерашние ребятишки, на плечи которых война возложила нелегкий труд, поставила их на место отцов и братьев. Сидящие между ними солдаты и два офицера кажутся пожилыми, но самому старшему из них - наголо остриженному капитану - едва ли есть тридцать лет.

В антракте подхожу к Жуковой, чистосердечно говорю:

– Худо о вас сначала подумал. Каюсь, товарищ разведчица!

Жукова смеется, ямочки на щеках становятся еще заметнее, но они уже не раздражают меня.

– Я, грешным делом, тоже подумала: сухарь, важничает! Может, выступите?

– Конечно, выступлю.

– А как же без подготовки?

– Что же тут готовиться, - вспоминаю ее слова.
– Запросто!

Утром приношу Пояркову готовую корреспонденцию.

Он быстро пробегает ее, с любопытством спрашивает:

– А как Жукова?

– Ошибся, Петр Гаврилович!

– То-то! Наперед не торопыжничай. Ну, давай делать номер.

Воскресенье - самый долгий и скучный день.

В редакции делать нечего. Знакомыми все еще не обзавелся, к Пояркову идти неудобно. Каждый раз, когда я захожу, его жена начинает хлопотать с обедом, усиленно угощать. А угощение сейчас - вещь не такая уж простая.

Хозяйка ушла посудачить к соседям, в доме тихо.

Я лежу в своей комнате, перечитываю письма Машеньки. Их - четыре. Есть среди них одно и от Пресса - коротенькое, шутливое, сердечное. Такие письма умеют писать только пожилые люди.

Машенька тоже пишет коротко, главным образом о редакционных новостях. Заместителем редактора вместо нашего Кудрина теперь Левашов. Метников и Гранович награждены медалями. У Кузнецова в Москве выходит повесть "Огненный вал" - вот, оказывается, что он писал в своих клеенчатых тетрадях. Сапоги, впрочем, он мажет дегтем по-прежнему. У Нюры, жены шофера Леши, родился сын. Лешу обещают отпустить на несколько дней в отпуск.

Закрываю глаза, и, словно наяву, видятся лица фронтовых товарищей. Пресс, трогающий свой белый коротенький ершик, насмешливый Метников, Машенька, поправляющая смуглыми полными руками влажные после купания волосы...

Потом достаю карточку Оли, долго смотрю на нее.

Огромные, чуть исподлобья глядящие глаза. Оля, Оля, я почему-то всегда чувствовал, что с такими глазами долго не ждут: слишком много людей, плохих и хороших, как бабочки, летят на их горячий темный огонь...

Пойду в парк.

В узкой кленовой аллее пусто. Горячее солнце не может пробить густой чащи листьев, и только два-три золотых пятнышка колеблются на крупном зернистом песке.

Чуть слышно шумят листья - если прислушаться, кажется, что они о чем-то говорят.