— Возьми другой коловорот и расширь отверстие.

— И так полезет, — отмахивается Костя и палкой начинает заталкивать в отверстие цилиндрическую толовую шашку.

Немец сердито отбрасывает Костю от шурфа. .

— Ах ты фашистяра сраная! Фриц недобитый!.. — огрызается Костя и замахивается палкой на немца.

Переводчик вырывает у него палку, орет:

— Заткни пасть, сукин сын! Хорошо, что это муляж, а не настоящая толовая шашка! Где бы ты был, художник гребаный?!

— Кот! Я и не думал, что ты такой тупарь!.. — удивляется Тяпа.

Костя понимает: не прав. С интересом спрашивает:

— А что, она может и без взрывателя ебнуть?

— А ты как думал?! Еще как еб... — Но тут переводчик спохватывается: — У тебя других слов, кроме матерных, нету?!

— Они все равно по-русски ни хера не тянут, — говорит Костя.

— А меня уже стесняться не надо?

— А чего мне тебя стесняться?

— Не тебя, а вас! — разозлился переводчик. — Я тебе кто — сват, брат?!

— А хрен тебя знает — кто ты... — отвечает ему Костя.

ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР В ДИВЕРСИОННОЙ ШКОЛЕ

Темнота непроглядная...

Освещен только штабной домик. Да еще в одной палатке, в отделении, где живет воспитатель группы, теплится слабый свет от аккумулятора...

...В этой палатке, из своего воспитательского закутка, тренер Жора заглядывает в общее отделение, где в спальных мешках спят десять пацанов его группы.

Вглядывается, вслушивается, брезгливо сплевывает и начинает раздеваться, чтобы тоже улечься.

Но поднимается полог закутка, и появляется седая голова бронзово-загорелого кладовщика Павла Петровича.

— Жорка, — тихо говорит Павел Петрович. — Давай к полковнику.

— Что стряслось, дядя Паша?

— Маленькая летучка для дальнейших размышлений...

ШТАБНОЙ ДОМИК ДИВЕРСИОННОЙ ШКОЛЫ

Небольшая комнатка забита усталым народом — тренерами, инструкторами, хозяйственниками...

Сам Вишневецкий сидит на собственной койке.

Над койкой довоенная фотография: он, жена и маленький мальчик стоят в теплой воде Черного моря и хохочут. Солнце, брызги, вдали белый теплоход...

— Все? — Вишневецкий посмотрел на старого кладовщика.

— Так точно.

Вишневецкий помолчал, посмотрел в изнуренные, усталые лица, простенько спросил:

— Ну как?

Все молча и тяжело вздохнули.

— А я и не обещал вам легкой жизни, — сказал Вишневецкий.

Тренер по рукопашному бою проворчал:

— Общую физическую укреплять им надо. Почти все — доходяги какие-то... За редким исключением.

— Так не из санаториев брали. С камерной баланды не нажируешь. Я вчера выбил особое разрешение Главка — нам утвердили усиленную пятую летную норму, как истребителям! Отожрутся, — сказал Вишневецкий.

— Если успеют, — заметил кто-то.

— Доктор! Жидкость против «формы двадцать» получили?

— Как у нас все любят засекречивать! — всплеснул руками доктор. — Как вшивость, так сразу же «форма двадцать»! Интересно, под каким номером, к примеру, триппер зашифровать?.. Получили мы эту дрянь, Антон Вячеславович, получили. Мажем. И утром мажем, и вечером. Хотя, по мне — остричь бы всех наголо, и все!

— Они должны выглядеть как обычные мальчишки, а не как солдаты первого года службы, доктор! Так что извольте их мазать, а через неделю доложите, что ни вшей, ни гнид у них нету. Ясно?

— Так точно, Антон Вячеславович! — Доктор явно сник.

— Что еще? Есть какие-нибудь особые наблюдения?

Поднялся воспитатель и тренер Жора. Георгий Николаевич.

— Разрешите, Андрей Вячеславович?

— Что у вас?

Жора стыдливо помялся, с трудом выговорил:

— Дрочут, Андрей Вячеславович!.. Виноват. В смысле — онанизьм чуть ли не поголовный...

— И мои тоже! — подхватил второй воспитатель.

— Точно! — подтвердил воспитатель третьей группы. — Ночью, не поверите, палатка так ходуном и ходит!

Все рассмеялись. Кроме полковника Вишневецкого и двух немцев. Переводчик тихо переводил им, а немцы серьезно качали головами.

— Фактов мужеложества не наблюдали? — спросил Вишневецкий.

— Никак нет, — ответили воспитатели.