Шрифт:
– Вдруг он дерется? – спросил шофер.
– Посмотрим, – ответил мясник и развязал руки.
Валерий махнул кулаком, но не попал. Я ведь занимался боксом, подумал он, мне ведь везет! Какая глупость умереть вот так…
Его снова ударили в живот. Он упал, уткнувшись головой в колени. Облили водой.
– Вот теперь хотя бы чистым умрешь, – пошутил Толик.
– Да, я умру чистым!
– Да все равно ты дрянь, – сказал Толик и ударил еще раз.
Валерий упал, ударился лбом о камень и потерял сознание.
– Теперь готов, – сказал Толик, – потащили.
– Не хочется туда лезть.
– Тогда давай его за руки и за ноги; раскачаем и бросим.
Они подняли тело за руки и ноги.
– Не такой уж он и тяжелый, – сказал Толик.
119
Она вышла на дорогу и помахала рукой. Остановился синий жигуленок с местным номером.
– Мне в город, подвезешь?
– На двадцать втором километре я сворачиваю.
– А где это?
– У вышки.
Тамара хорошо знала эту вышку; вышка была видна километров на пятьдесят, в хорошую погоду – решетчатое сооружение на растяжках. Два года назад с нее сорвался мальчишка: погода была ветренной тогда.
– Хорошо, подвези чуть-чуть.
Тамара села в машину:
– Довезешь до самой вышки, ладно?
Она прилепилась виском к стеклу и чуть опустила веки, очаровывая себя дорогой. Сколько ужаса может вместить в себя один только день! Скорей бы. Машина наткнулась на полоску тумана и разорвала ее грудью, словно финишную ленту. Быстро темнело, хотя небо оставалось совсем светлым, белым, как тетрадный листок.
– Я через сад?
– Конечно.
Машину вел неизвестный ей (хотя наверняка из местных) старик, в строгом черном костюме, с орденскими планками.
У его левого уха была огромная опухоль, величиной с половинку яблока. И этот скоро умрет, подумала Тамара.
Они с размаху вьехали в древесный полутоннель и свет сразу сменился ночью. Мотор замычал отчетливее – звук отражался от стволов, заворачивал и вползал в окна, отдувая цветастую занавесочку. Дальние фары выгрызли в стене мрака скачущую пещеру; мгновенно воздух наполнился серебристым трепетанием мотыльков – будто снежными хлопьями, взлетающими вопреки тяготению – мотыльки уплывали вверх и в сторону, и гасли, уйдя из луча. Приближалась осень, но мотыльки летали парами – любовь неистребима.
Дорога снова наткнулась на асфальт – на этот раз неровный.
За каждой неровностью растекалась чернильная лужица темноты, быстро сохнущая от приближения двойного солнца фар. И этот скоро умрет, а ведь оделся, как на парад, – думала Тамара. —
Что-то пока держит его в жизни. Неразговорчив. Бедная баба Клава. Кто бы мог подумать. Хозяйство осталось на Мызрика, сожжет и второй сарай. Нет, не сожжет, будет сидеть в комнатах и плакать. Ему помогут. В деревне все помогают.
Вот просвет впереди; еще усилие, мотор напрягся и вытолкнул их в светящуюся бесконечность послезакатного вечера.
Дорога чуть поднималась, направляясь к дальним холмам, пока невидимым; машина поворачивала и вместе с ней поворачивал знакомый пейзаж – странно, но изменения прошедших лет сделали его более знакомым. Вот там раньше уходила на холм дорожка и, если убрать этот кирпичный уродец, то за десять минут можно было бы добежать к их старой даче. К маленькому домику из бревен. К тому, что от него осталось.
– Дедушка, вы помните, здесь была дача? – спросила она.
– Не, не помню.
– Ну как же, такой домик на опушке?
– А, было такое, так его ж еще лет тридцать назад развалили.
Старик снова замолчал. Он плохо помнил даты, слишком много дат было в его жизни. А вот там, дальше, с другой стороны холма, дорожка расплывается полосой мелких камешков, там растут кусты с пушистыми теплыми листьями, которые она так любила прижимать к щеке. А баба Клава показывала места, где было полно груздей – грузди брали только мелкие, похожие на куриные яйца, брошенные в листья. Она знала все и всему учила. А ниже будут высокие травы и яблоневый сад, и домик (не могу представить, что его уже нет) и кружево молодых осинок за спиной домика, а если идти в обход, то обязательно пройдешь между четырьмя старыми широкими ильмами – они стояли так широко, что на полянке могла бы поместиться воллейбольная площадка, но вся полянка была в тени. Через полянку виляет ручей, в котором совсем нет рыбы. А ручей вытекает из пещерки – сколько сказочной чепухи понавыдумывалось тогда в ее детской головке об этой пещерке!
И какие только чудесные существа не обитали в ней…
– А ты куда едешь, девка? – спросил старик. Обращение резануло слух.
– От своих, домой.
– А много ли своих?
– Была бабушка, но умерла. Теперь никого нет.
– Тебя кто-нибудь встречает?
– Нет.
– А почему так?
– Некому.
Старик снова замолчал.
Пусть домика нет совсем и яблоневого сада тоже нет, но ведь нельзя забыть место, где ты провела первые годы детства; это же часть тебя самой…