Когда то она принимала участие в каждом шаге, каждом этапе, у нее было право покупать новые экспонаты и договариваться о цене. Когда-то «Галерея» была ее детищем. Она раньше даже не задумывалась, какое количество таких вот часов после закрытия она здесь провела. И никого тогда не волновало ее присутствие. Не было нужды выпрашивать ключи у друга, и не было чувства вины.

Никаких угрызений совести, напомнила она сама себе.

Она могла бы не чувствовать этой чудовищной печали, осознала она. Печали по той части ее жизни, которую у нее отняли. Может, она сошла с ума, отказываясь от предложения вернуть все назад. Может, она совершила огромную ошибку, поступив вопреки здравому смыслу. Она могла бы еще раз поговорить с Джеймсом, сказать ему, что она передумала. Она могла бы вновь вернуться к такому надежному заведенному порядку, которому всегда была подчинена ее жизнь.

И все же ничего не было бы по-прежнему.

Осталась только печаль. Ее жизнь изменилась безвозвратно. И у нее не было времени оплакивать утраченное. Она делала это сейчас, с каждым предметом, к которому прикасалась, каждую минуту, что проводила здесь, в месте, когда-то составлявшем наиболее важную часть ее жизни.

В ее голове проносились тысячи воспоминаний, так много из которых были частью ежедневной рутины, по прошествии времени теряющей какое-либо значение. И все это было разрушено в один миг.

Флинн открыл дверь.

— Где ты хочешь… — Он прервался, когда она повернулась к нему. Ее глаза были сухими, но совершенно опустошенными. Она держала статуэтку из грубого камня в руках, как будто это был ребенок.

— Что это?

— Мне так не хватает этого места. Словно что-то умерло и это уже не вернешь. — Очень осторожно, она поставила статуэтку на полку. — Я приобрела эту статуэтку около четырех месяцев назад. Это был новый скульптор. Он молод, с тем огнем и темпераментом, который можно ожидать при взгляде на его работы. Он из маленького городка в Мэрилэнде, ни одна серьезная галерея не проявляла к нему интереса. Было приятно дать ему этот первый настоящий шанс, и думать, что он еще может сделать, что мы можем сделать в будущем.

Она провела кончиком пальца по камню.

— Кто-то купил ее. И я никак в этом не участвовала, даже не видела имени на счете-фактуре. Это больше не мое.

— Ее бы здесь не было, и она не была бы приобретена, если бы не твое участие.

— Может быть, но те дни закончились. Мне больше нет здесь места. Прости за то, что я тут наговорила. Я очень сожалею, что обидела тебя.

— Забудь.

— Нет. — Она задержала дыхание. — Я не собираюсь говорить, что меня не заботит то, как ты в конечном счете распорядишься всем этим. Я не могу заявить, что абсолютно тебе доверяю. И это находится в постоянном противоречии с тем фактом, что я люблю тебя, я не могу объяснить этого. Как не могу объяснить и своей уверенности, что ключа здесь нет. Я знала это еще с того момента, как вошла, чтобы взять у Тода ключи. Но мне по-прежнему нужно искать, нужно закончить то, что я начала. Но его здесь нет, Флинн. Теперь здесь ничего нет для меня.

Флинн закрыл дверь своего офиса. Это означало, что он пишет и не хочет, чтобы его прерывали. Не то чтобы кто-нибудь особо обращал на это внимание, но это было принципиально.

Для начала он позволил своим мыслям просто вылиться в текст. Своего рода извилистая река фраз, которую он после мог направить в более строгое русло.

Что определяет художника? Был ли художник всего лишь тем, кто создает что-то, что признается красивым или шокирующим, тем, чья работа способна вызывать интуитивный отклик? В живописи, музыке, литературе или театре?

Если так, не означает ли это, что все остальные не более чем публика? Пассивные наблюдатели, чьим единственным вкладом остается одобрение или критика?

Кем станет художник без публики?

Нехарактерная тема для его колонки, размышлял Флинн, но она крутится в его голове с той ночи, как они с Мэлори проникли в «Галерею». Пришло время оформить ее на бумаге.

Он до сих пор не мог забыть ее взгляд там, на складе. Каменная фигурка в ее руках и бесконечная печаль в глазах. Следующие три дня она держала его и всех остальных на расстоянии. О, она приложила все усилия, чтобы занять себя делом, чтобы подойти к поиску под самыми разными углами, чтобы вновь упорядочить свою жизнь.

Хотя, с его точки зрения, на самом деле особого беспорядка и не было.

Но она по-прежнему отказывалась выйти. И не позволяла ему войти.

Может, колонка была своеобразным посланием ей?

Он повел плечами, постучал пальцами по краю стола и позволил мыслям свободно дрейфовать в поисках слов.

А ребенок, впервые выводящий собственное имя на листе бумаги, не является ли он своего рода художником? Художником, исследующим возможности интеллекта, координации и самого себя? Когда ребенок держит этот толстый карандаш или яркий мелок в своих пальцах, выводит буквы на бумаге, не создает ли он символ самого себя через линии и кривые? Это то, что я есть, и я единственный в своем роде.

Искусство в утверждении и завершенности.

А женщина, на столе которой каждый вечер горячий ужин? Для шеф-повара «Кордон Блю [18] » это может быть самая прозаическая еда, но для тех, кто не может разогреть чашку готового супа, блюдо из мяса, картофельного пюре и горстки бобов не что иное, как великое и таинственное искусство.

— Флинн?

— Работаю, — отрезал он, не поднимая взгляда.

— Не ты один. — Рода вошла, закрыла за собой дверь и села в кресло. Она сложила руки на груди и уставилась на Флинна через прямоугольные стекла очков.