Павлик только отмахнулся.

– Не хочу, – потемнел он лицом. – Я еще не дорос. Не готов быть отцом.

– Мне это не помешало, – заметил Денафриа.

Павлик налил Денафриа выпить и протянул ему стакан.

– Вот именно, – сказал он.

Где-то через час их проняло. В обеих бутылках оставалось на донышке. Павлик лежал на диване. На животе у него стояла пепельница, в которой тлела сигарета. Денафриа полулежал в своем кресле и смотрел в потолок, пожевывая соломинку для коктейля. Неожиданно он кое-что вспомнил и повернулся к Павлику.

– В детстве, – улыбнулся Денафриа, – я мечтал стать бейсболистом.

– Когда мне было десять лет, – отозвался Павлик, – я мечтал стать героем войны. – Он потянулся за сигаретой и увидел, что от нее остался лишь длинный столбик пепла. Стряхнув пепел, он торопливо затянулся, докуривая сигарету до фильтра.

– Ты в детстве играл в войну? – спросил Денафриа.

Павлик закурил новую сигарету.

– А как же, – ответил он. – Мы играли в «Поединок». Я был сержантом Сондерсом. Ты видел этот сериал?

– Да кто же его не видел в детстве? – отозвался Денафриа.

– Потом я передумал, – продолжал Павлик. – Захотел стать профессиональным борцом. Чемпионом реслинга. Стыдно признаться, но в то время я болел за одного итальяшку. Бруно Саммартино. Однажды даже взял у него автограф. Он казался мне богом. Отец злился оттого, что мне нравится Бруно, но тогда ни одного нормального борца польского происхождения еще не было.

– У нас в семье тоже обожали Бруно, – сказал Денафриа. – Особенно мой дедушка. Помнишь, какой он был остроумный? Особенно во время пресс-конференций, когда кто-нибудь случайно задевал его стулом, к примеру. Однажды ему случайно порвали костюм; мой дед очень обрадовался, когда Бруно обругал своих обидчиков по-итальянски.

Павлик расхохотался.

– Потом я захотел стать барабанщиком в рок-группе, – продолжал он. – Мне нравился Джинджер Бейкер из группы «Крим». И Джек Брюс, и Эрик Клэптон.

– Тут ты меня обошел, – заметил Денафриа. – Мне не разрешали слушать рок. Я знал Фрэнка Синатру, Дина Мартина, Марио Ланца, а когда объявился Паваротти, то и его. Только Паваротти.

– Ты, значит, любишь оперу? – спросил Павлик.

Денафриа пожал плечами:

– Да мне, в общем-то, все равно. Некоторые арии довольно красивые. Но я предпочитаю Синатру.

Павлик затянулся сигаретой.

– Мой бывший напарник сейчас как раз проходит оперную фазу. Странный он малый. Обожал фильмы про чернокожих, а сейчас вот переключился на оперу.

– А потом что было? – спросил Денафриа.

– А? Что?

– Кем ты захотел стать потом? После барабанщика в рок-группе.

– А, – вспомнил Павлик. – Бабником. Мне казалось, что служба в полиции – верная дорога к моей мечте.

Денафриа покачал головой направо и налево, растягивая мышцы шеи.

– Ну и что?

– Нашел я себе даму сердца. – Павлик поднял вверх палец. – Мою единственную. Вторую половинку. С ней я хотел провести весь остаток своих дней. Мы поженились, а через несколько лет она меня бросила. Помнишь, я тебе о ней рассказывал. Миссис Павлик, единственная и неповторимая. Того, что будет дальше, я не предусмотрел.

Денафриа тоже закурил.

– Я довольно долго хотел стать бейсболистом, – сказал он. – В старших классах я неплохо играл. Меня даже приглашали в несколько команд высшей лиги. В «Ред Сокс», «Храбрецы» и «Тигры». Но потом я тоже встретил свою единственную. И кто-то предложил мне сдать экзамен в полицейскую академию, и не успел я опомниться, как оказался женатым человеком – с материальной точки зрения я мог себе это позволить.

– А что же Том Уэйтс? – спросил Павлик.

Денафриа смешался:

– Что?

– Том Уэйтс, – повторил Павлик. – По-моему, он один из самых талантливых парней на свете. Ему лучше всех удаются жалостные песни и баллады о любви – не только о любви, о чем угодно. А голос у него такой – до самого сердца пробирает. Понимаешь, о чем я?

Захмелевший Денафриа потерял нить разговора и прищурился. Видя, что Павлик молчит, он сказал:

– Потом родился Винсент. И я жил просто замечательно.

– Я попытался сменить тему, – пояснил Павлик.

– Я все помню. Значит, ты попробовал петь блюзы? – спросил Денафриа.

Павлик отпил еще глоток.

– Да ладно тебе. Продолжай хныкать.

Денафриа сделал глубокую затяжку.

– Спасибо, – сказал он, выдыхая дым.

Павлик молча поднял стакан.

После ухода Павлика Денафриа принялся пить виски прямо из бутылки. Перед глазами у него все двоилось. Комната еще не начала вращаться, но он понял: скоро его начнет тошнить. Головная боль уже подступала. Когда зазвонил телефон, Денафриа не сразу удалось найти трубку.