– Да при чем здесь Хьяльмар?

– При том. Мы же побратимы, князь. Не дергайся: что тебе мать сказала, то между тобой и благородной Инфвальт. А венец тебе все же принимать придется.

– С какой еще радости?

– А ты подумай башкой, Ингве: кто, кроме тебя?

Тут я расхохотался. Невеселый это был смех.

– Кто? Думаешь, желающих мало? Да любому из моих братцев только протяни Нидавель-Нирр – с руками оторвут. А если и не они, Хродгар зубами вцепится. Он давно на дедово место метит. И правильно – отец его Глойн Дьюрину был племянником, сестриным сыном. Все права на престол у него…

– Это так, князь. И именно поэтому никакого венца им давать нельзя. Да ты представь, что в Свартальфхейме начнется, если ты от престола отречешься. Ведь будет, брат мой Ингве, война. Посмотри вокруг: тебе этого хочется? Чтобы не только в Митгарте, но и в Нидавеллире бомбы мастерили? Ну, что же ты замолчал? Давай, расскажи нам, как хорошо будет делить дьюриново наследие под бомбежкой.

И что я на это мог сказать? Ничего. Почему, Хель меня забери, я всегда и во всем остаюсь в дураках, и последнее слово – вечно за кем-то другим?

Когда ребята Ингвульфа убрались на стрелку с людьми Касьянова – я уже и не стал спрашивать, что они там на пару с органами в охреневшей Москве проворачивают – а Юсуфик с новым другом умотали по магазинам, в квартире остались только я, Нили и Ингри. Нили удалился на кухню, запихивать в посудомойку тарелки (перебив из них половину) и варить свежий кофе. Ингри остался со мной в комнате. Я подошел к окну. Балконную дверь плотно прикрывали жалюзи, но даже из-за них пригревало. Я порылся в кармане, уныло оглядел смятую пачку.

– Под диваном твои сигареты, – сказал Ингри.

Я залез под диван. Новая пачка нашлась между старым носком и маленькой деревянной лошадкой (откуда, асы и альвы мои, откуда?). Я вытащил лошадку и вручил Ингри. Тот обрадовался:

– О, а Юсуфчик ее полдня искал.

Я не стал спрашивать, зачем арапчонку понадобилась коняшка. Лучше не знать. Многого, как я понял за эти дни, лучше не знать.

– Ты бы вышел в спальню, – предложил я Ингри.

– Нет, я от двери посмотрю.

– Интересно тебе?

– А то как же.

Ингри спрятался за дверью – только острый нос торчал. Я заорал: «Нили, посиди пока на кухне» – и распахнул занавески. Потянул вверх жалюзи. Откинул шпингалет. И вышел на балкон.

Ингри, по-моему, все-таки ждал, что я воспламенюсь или обращусь в камень. Дудки. И все же сощуриться мне пришлось – солнце вывалилось из-за туч и, мокрое, засверкало неожиданно ярко. Надо будет купить темные очки, подумал я. Подставил лицо под свет. И решил не покупать. Потому что, господа мои, вот там, на узком этом балконе, над коробками многоэтажек, над ползшей внизу поливальной машиной: что поливала она в восемь утра? растаявший снег? – и над бегущими за ней маленькими радугами – там вернулось ко мне дивное чувство крыльев. В лицо пахнуло ветром, и почудилось – я лечу. Лечу над городом, лечу над драконьей лентой реки, над бесконечной толкучкой МКАДа, над пригородным редким леском в дымке новой листвы – и дальше, над иными лесами и горами. Солнце било мне в глаза, вечно-юное живое солнце, умывшееся в первом весеннем дожде и в струях воды от поливальной машины.

Шторы и жалюзи все же пришлось задвинуть – не перекрикиваться же мне с Ингри через полквартиры? Он подошел, посмотрел уважительно. Почесал длинный нос.

– Ну что я могу сказать? Круто. Завидую. Жаль, что я весь из себя такой законный…

Я немедленно отвесил ему пинка. Он ответил дружеской зуботычиной. А потом консильере мой вдруг резко посерьезнел.

– Я вот что… Не хотел тебе при всех говорить.

– Ох, не пугай. Какие еще приятные новости?

Ингри порылся в барахолке на журнальном столике и вытащил из-под коробки с пиццей газету почти полугодовой давности. Протянул ее мне.

– Тридцатая страница. Читай. Тут о твоем Наглинге.

Я так и сел на диван.

– Если скажешь, что подделка – убью.

– В том-то и дело, что не подделка. А лучше бы был подделкой.

Я поспешно зашелестел газетой. На развороте, как раз напротив светской хроники, было большая статья. Перепечатка из «Нью-Йорк Таймс», перевод бездарный – но все, что надо, я понял. И фотография-то, фотография…

– Причем, – сказал Ингри, когда я закончил чтение, – обрати внимание. Скотина молчала, пока меч полеживал себе в сейфе. А как стырили, разоралась на всю Ивановскую.

– «По примерной оценке, стоимость похищенного артефакта по сегодняшнему курсу превышает два миллиона долларов», – процитировал я. – Еще бы не разораться.

– Нет, ну ты понял?

– Понял. Не тупой.

– Это ты посмотри, как тебя классно вели. Наглинг стырили в первых числах сентября, так? Ты когда с Касьяновым говорил? Второго, третьего?

– Пятого.

– Во-во. Пятого. Очень все четко сработано. Выкрасть меч, подкинуть в озеро, тебя привести туда же…

– Думаешь, Касьянов?