эпоху Стюартов. Красавчик принц Чарли, и все такое. Флора — это имя его

возлюбленной, которая спасла его от смерти.

— Все это, возможно, только легенда, — строго заметила Фиона. — Лично я думаю.

Флора Макдоналд была лишь бездушной красоткой, которой принц Карл был по-своему

благодарен.

— Но, Фиона, — разочарованно протянула Виктория, — вы сами всегда подчеркиваете

романтику истории. Совсем недавно вы говорили, что только потому мы и помним

историю…

— Но я также стараюсь придерживаться истины.

— Тогда вы перечеркиваете все рассказы из жизни красавчика принца Чарли.

— Не забывай, Вики, — со смехом заговорил Эдвард, — что ее отец непреклонный

пресвитерианский священник. Может, она не одобряет Карла из принципа.

Глаза Фионы вспыхнули.

— А хотя бы и пресвитерианский священник — дело не в том. Чарлз Эдвард Стюарт

имел все права на престол. Он был рожден королем.

Эдвард присвистнул:

— Вот до чего мы договорились! Но я и представить себе не мог, чтобы клановая

лояльность сохранилась даже в этом поколении.

— Я родилась на западе горной Шотландии, — заметила Фиона, и в ее голосе не

было ни оправдания, ни смущения.

— Но вы же не считаете, что королева Елизавета не должна была вступать на

престол? — чуть не с ужасом проговорила Элизабет. У нее было шесть альбомов по

королевскому дому Англии с полной генеалогией.

Фиона засмеялась:

— Ну нет, Англия сегодня такая как есть благодаря ей, и ее отцу, и матери, и

всем тем, кто предшествовал им, но… но это были жестокие времена, и творилось

много несправедливости.

— Дядя Эдвард, ты сегодня хотел почитать нам стихи из новой книги. Ты обещал.

Мы тебя давно уже не слушали.

— Да ведь ваша гувернантка вам уже читала. Но если хотите, я не против. Это

сборник поэзии из журналов. Подборка неравнозначная, но есть много хороших

произведений. Я просмотрел.

Фиона знала, что эту любовь к чтению вслух привила им Рангимарие. “Правда, никто не может сравниться с Рангимарие по мастерству чтения, — как-то сказал

Эдвард. — Язык маори удивительно музыкальный; в нем так много гласных звуков.

Он весь звенит и журчит, как ручеек среди камней. Но даже когда Рангимарие

читала свою прозу на английском, она звучала как поэзия — такая она была

ритмичная”.

Этот вечер в кругу семьи был такой замечательный. Каждый Кэмпбелл брал у

другого книгу, быстро перелистывал еще не зачитанные хрусткие страницы, чтобы

найти то, что ему хотелось бы всем прочитать.

— А мне вот это нравится, — заметила Виктория. — Оно мне сразу бросилось в

глаза:

Я внемлю пенью птиц в рассветный этот час,

Когда весь мир лучами золотится;

Я слышу песнопения дрозда,

В спокойствии сходящей ночи;

И возношу благодарение ручьям,

Журчащим в дебрях сумрачного леса,

Жужжанью пчел и благовесту сел,

В субботу нас зовущему к вечерне.

…Мне любо все, но сердце так и бьется,

Когда твой нежный голос раздается.

Фиона сидела, боясь пошевелиться. Сейчас она проснется, и этот кошмар кончится.

Эти строки посвящены Иану; она написала их давным-давно на усыпанной палыми

листьями лесной прогалине на границе между Англией и Шотландией, а потом их

опубликовали в английском журнале. Иан был в восторге. Она написала эти стихи, тоскуя по его голосу, в ожидании того дня, когда они снова будут вместе, — Мне очень нравится, — сказала Элизабет. — Особенно о благодарении поющим в

дебрях сумрачного леса. Чье это?

Фиона затаила дыхание. Эдвард посмотрел подпись под стихотворением: — Некая Фиона Макдоналд… надо же, ваша тезка.

Он ждет, что она посмотрит. Надо себя заставить. Надо смотреть как ни в чем не

бывало. Посмеяться над редкостным совпадением и бросить небрежно: “На границе

это не такое уж редкое имя”. Она встретилась глазами с Эдвардом, но слова

застряли в горле. Она почувствовала, как слезы предательски подступают к

глазам, вскочила на ноги и бросилась на заднее крыльцо, схватив с гвоздя куртку

и шарф Эдварда. Уже когда она выскакивала за дверь, ей показалось, что его